Category: лытдыбр

Андрей Макаревич: Со скрипом часы крутанутся назад, вот время и встало

urif

9 февраля 2016, 00:08:17 UTC

Со скрипом часы крутанутся назад, вот время и встало.

Вы 70 лет лизали им зад, вам этого мало.
Свободен в движеньях великий народ, что очень приятно.
Хлебнули свободы, гляди-ка - не мед, поедем обратно.
К чему мордоваться нам сквозь бурелом, где пни да коряги,
Мы смирно в знакомое стойло пойдем под красные флаги.

Не надо невиданных гор и морей, была бы охота:
Гораздо спокойней и как-то милей родное болото.
Поверим опять в доброту сволочей до новой до крови,
И выберем сами себе палачей - нам это не внове.

Отнимем, разделим, достанется всем, наполним корыто.
Под сводами храма устроим бассейн, теперь только крытый.

Не дай только Бог призывать нас к огню да на баррикады.
И я никого и ни в чем не виню, так всем нам и надо.
Не пью валидол, не бегу на вокзал, душа подустала.
Я просто с привычной тоской осознал, насколько нас мало.
Спустя 20 лет я опять осознал, насколько нас мало...

Андрей Макаревич.
https://www.youtube.com/watch?v=sv434mrbo1c

А.Невзоров: уберечь детей от патриотизма

http://juliawinston.eu/nevzorov_moscow/

Невзоров в Москве. Самое интересное

1 ноября 2015

30 октября в московском «Театре Эстрады» прошёл творческий вечер Александра Невзорова — по сути, ответы на вопросы из зала. Julia & Winston публикуют самые важные из них.

mXXrN4bkP9Y

О «национал-предателях»

Понятно, что все те, кто сейчас осмеливается мыслить свободно, не орёт «Крым наш!», кого приводит в естественный ужас всё это безумие в Сирии — они как бы считаются не патриотами, они сразу выводятся из поля тех, кто любит Родину. Но давайте проведём аналогию. Вот есть алкоголик, который творит чудовищные дела и, рано или поздно, уничтожит себя самого. Кто является его настоящим другом? Тот, кто даст ему очередной стакан грязной сивухи, чтобы он снова забылся и замычал, размахивая культями? Или тот, кто не даст ему этот стакан, а направит на ряд очень тяжёлых и болезненных медицинских процедур, которые отрезвят его и лишат этого безумного алкоголического марева? Почему патриотами России считаются те, кто в эту Россию продолжает вливать стаканы тупой патриотической сивухи, которая позволяет не думать о будущем, создаёт полностью придуманное прошлое, ориентирует человека только на то, что он — часть свирепой стаи, обладающей огромными возможностями по унижению других стай и разрушению их жилищ? Я думаю, что подлинные патриоты, люди, которые действительно любят эту страну — это те, кто настаивает на череде длинных и серьёзных медицинских процедур, ведущих к отрезвлению от маразма.

О настоящей журналистике

Для того, чтобы возникла настоящая, сильная журналистика, сейчас есть самое главное условие — препятствие. Огромное количество препятствий, запретов, норм, законодательных сдерживаний. Реальной журналистике нужно, чтобы у неё было что нарушать. Как только у неё появляются барьеры, она начинает подпрыгивать довольно высоко и показывать необыкновенную резвость. Тогда и зарождается свобода слова, о которой сегодня так много скулят, но в отношении которой никто ничего не делает. Почему не делает — мне сказать сложно. В конце 80-х, когда возникла ситуация, приведшая, в результате, к крушению СССР, препятствий, запретов и препонов было ровно столько же, сколько и сегодня. Поэтому сейчас тому, кто дерзнёт, кто решится пойти против огромного количества нынешних запретов, может выпасть очень большой выигрыш. Да, риск велик. Да, можно получить размозжённую рожу, можно сесть в тюрьму. Но это всегда было можно. Из тысячи человек до финиша, может, доберётся только один, или вообще никого, но, извините, и ларец с сокровищами достаточно увесист для того, чтобы рискнуть. Правда, пока желающих как-то не находится. А представители старой гвардии — они, собаки, все переквалифицировались в публицистов. Я тоже теперь с гордостью говорю о себе — публицист. На самом деле, это всего лишь звёздочки на журналистских погонах. Есть блестящие публицисты — Юлия Латынина (не всегда могу слушать то, что она рассказывает про Римскую империю, но всё равно преклоняюсь), относительный юный, но великолепный Аркадий Бабченко, который показывает всем пример журналистской смелости. Тем не менее, этого недостаточно. Мы живём в ощущении отложенного кошмара, того, что он неизбежен — только непонятно, в какую секунду всё сдетонирует и посыпется. Но само по себе ничего не произойдёт, сидеть и надеяться бессмысленно. Это из сегодняшнего дня кажется, что в конце 80-х всё было каким-то иным, что по фасаду советской идеологии уже бежали трещины, что всё разваливалось. На момент появления тех же «600 секунд» советская идеология была прочной, функционировали идеологические отделы обкомов, достаточно уверенно функционировал КГБ. Там тоже не последние дураки были и они понимали, чем эти игры со свободой слова могут закончиться. Поэтому противодействие было и жестоким, и организованным. Однако оно было сломлено и мы уже через несколько лет имели страну, которая, в общем-то, говорила и думала то, что она хочет.

О либералах и черносотенцах

У меня сейчас нет моего лагеря. Формально я нахожусь в нежных, как бы в почти братских отношениях с так называемыми либералами. Но я-то помню, как эти либералы, когда я сидел в Белом доме, палили в мою сторону из танков, как они писали коллективные письма с требованием закрыть «600 секунд». Я много чего помню. Сейчас, конечно, могу себе позволить такой милый смотр-конкурс: кто всё-таки гаже и отвратительнее — либералы или черносотенцы? Пока «выигрывают» черносотенцы, с огромный счётом… Меня часто спрашивают: когда произошла эта удивительная метаморфоза, когда из автора «Наших», из самого пламенного фашиста 90-х, вдруг образовался сегодняшний Невзоров? Могу сказать, что всё происходило нормальным эволюционным путем. Впрочем, я не знаю до конца, моя ли это была эволюция, или в большей степени эволюция того самого черносотенного лагеря, который я хорошо знал. В какой-то момент все мои товарищи из этого лагеря стали меняться, у них подозрительно резко начали вырастать шерсть и клыки. Люди, которые в начале 90-х сами жили под угрозой репрессий, конфискаций, закрытия редакций, которые, вроде бы, на своей шкуре испытали ужас ощущения близкого ареста и смерти, вдруг заявили себя хозяевами жизни и начали унижать всех остальных.

О пропагандистах «русской весны»

Все эти Шаргуновы и Прилепины — о них даже говорить скучно. Понятно, что это просто обслуга режима, которая перестанет быть нужной и интересной в одну секунду. Их просто слижет, сметёт, поскольку сами они ничего из себя не представляют. Назначили себя писателями, более того — искренне в это поверили… Понимаете, можно быть марионеткой, куклой на руке, но не подозревать о том, что в тебя вставлена чья-то лапа, которая тобой управляет — это уже кретинизм. Они всё-таки обязаны эти ощущения испытывать, хотя бы ректально.

О своих симпатиях

Не буду оригинальным, но из очень-очень многих людей, которые пытаются сейчас что-то из себя представлять в России, мне милей прочих псковский депутат Лев Шлосберг. Дело не в политике — я просто ценю мужество и знаю, что означает для человека тот набор поступков, на который он решается. Причём он ведь не мальчишка, который ищет славы, или какой-нибудь железки на грудь, или признания прессы. Нет, там всё гораздо серьёзнее.

О патриотизме

Я предельно жёстко отвергаю всё, что с патриотизмом связано. Патриотизм — это передоверие управления неким третьим лицам. Будучи маленьким, или восторженным, или очень доверчивым, или легко поддающимся на какие-то, скажем так, красивые идеологемы, ты заражаешься этими идеями и доверяешь внешнее управление собой. И не каким-то мифическим старцам, или мистическим фигурам, а спившимся, злобным, тупым, совершенно бессмысленным людям. Вот если говорить о факторах, которые меня переделали, то очень сильное влияние на меня оказали Чечня и чеченская кампания. Когда ты перешагиваешь через один труп, потом второй, потом третий, то поневоле спрашиваешь себя — а зачем, собственно, нужны были эти смерти? Почему этот мальчишка, которого я видел в сборном пункте в Толстой-Юрте, лежит теперь с багровым лицом, с червями в животе, и узнал-то я его только по странности причёски? Ради чего, ради кого? Кто обнаружил за собой право отправить его на смерть? А потом я видел тех, кто отправлял на смерть. Они все были убеждены, что выступают от имени Родины. Они верили в эту ахинею абсолютно искренне. Поэтому чем бы ни был патриотизм на самом деле, каким бы, возможно, хорошим и необходимым явлением — это то, что никогда нельзя развивать в детях. От этого нужно спасать, защищать и прятать. В противном случае, вы передаёте пульт управления их поступками и жизнями в руки опившегося коньяком мерзавца, который ткнёт кнопку просто по той причине, что у него есть палец, которым эта кнопка нажимается. Свирепая и хамская безжалостность в отношении людей является традиционной и всегдашней практикой России. Когда мы внушаем детям мысли о патриотизме — то мы, к сожалению, заранее обрекаем их на рабство этой системе. А эта система, подозреваю, вечна. Всё, что сейчас происходит, все эти 90 процентов, Володин, победивший ваш протестный интернет, который оказался бессилен перед примитивным ящиком — это, на самом деле, очень типичные и неизбывные штуки.

О ветеранах ВОВ и Сталине

Когда я снимал репортаж о ветеранах, тот самый, первый в Советском Союзе, абсолютно слезоточивый, с музыкой Нино Роты, когда из гноя, из подвала, из каких-то старых замызганных досок и тряпок вставали люди в орденах и медалях и позли к выходу — тогда я вместе со всеми рыдал по этому поводу. Совершенно не задумываясь над тем, что ведь они и сражались-то за то, чтобы сидеть в гное, в грязи и на досках. За то, чтобы терпеть измывательства власти, чтобы жить за колючей проволокой, чтобы вокруг было одно сплошное «нельзя». Они сражались именно за это! Если бы они были другими, то они сделали бы то, что надо было сделать в 45-м году: уничтожив одну гадину в Берлине, развернуться — и уничтожить вторую. Тем паче для этого было всё: полки, дисциплина, оружие. Была возможность полностью изменить свою собственную страну и получить не грязные доски в подвале и гноище, на котором предстояло валяться, а ту самую жизнь, которой они действительно были достойны. Потому что воинский подвиг, который они совершили, был весьма и весьма высоким. Но сработал рефлекс рабства. Не только у них, но и у всех тех чиновников в расшитых фуражках, которые назвались маршалами и генералами. Ни у кого даже мысли такой не возникло, что разобравшись с Берлином, надо разбираться с Кремлём.


Поддержать Julia & Winston

Дмитрий Быков о Станиславе Леме: Лем, конечно, писатель XXI века, в расчёте на который он и работал

Отсюда: http://echo.msk.ru/programs/odin/1610806-echo/    28 августа 2015, 00:05

Д. Быков
А теперь в программе «Один», как и всегда в её последней четверти, что-то вроде лекции. Был обещан Лем. Я понимаю прекрасно, что по моим интеллектуальным способностям (да и по вашим тоже) Лем — всё-таки пока ещё вершина недосягаемая.

Лем, конечно, писатель XXI века, в расчёте на который он и работал. Но корни его, безусловно, в XX веке, и мы в меру своих сил можем попытаться эти корни понять. Конечно, главное в Леме — это то, что он появился как результат Второй мировой войны. И не только как результат пережитой им личной катастрофы, когда мальчик из любящей и весьма состоятельной семьи пережил спасение по поддельным документам, гибель почти всех родственников, ужас фактически уничтоженной Польши, пережил всё это во Львове. Строго говоря, во Львове прошло его безоблачное детство. А что потом произошло со Львовом впоследствии, вы знаете: Львов оказался советским. Но в это время Лема там уже не было. И большая часть его дальнейшей жизни прошла в Кракове.

Лем оставил замечательные воспоминания о своём львовском счастье. Когда началась война, ему был 21 год, и он успел сформироваться как книжник с необычайно высоким IQ. Он никогда не избавился от шока, который ему случилось пережить во время Второй мировой. И все его попытки написать новую литературу, другую литературу, написать другое, альтернативное человечество, выдумать другую форму эволюции, как в «Формуле Лимфатера», конечно, с негодными средствами, — всё это попытки убежать от той истории, которая есть.

Он вспоминал в своей немецкой автобиографии «Моя жизнь» о своём детстве и говорил, что уже тогда он выдумал всю философию «Высокого замка», игру в «Высокий замок», игру в другую жизнь, в другую документацию, в другую антропологию — выдумал себя другого. Это была такая форма защиты. Но, безусловно, верно и то, что вся его последующая жизнь была попыткой отказаться от человеческого. Действительно, Лем — писатель зачеловеческий.

Удивительно здесь другое. Удивительно, что назвать его безэмоциональным язык бы, конечно, не повернулся. В этом смысле все попытки назвать его «Борхесом от фантастики», на мой взгляд, гроша не стоят, потому что главная эмоция у него с Борхесом абсолютно разная. Борхес — это всё-таки, как это ни странно, писатель радости. И на его фоне даже Честертон, о котором он замечательно говорил: «Честертон вовсе не фанатик, а невротик», — даже Честертон трагичен и несчастен. А Борхес испытывает счастье, копаясь в своих книгах. А когда он слеп, кажется, что он счастлив оттого, что ему больше не видеть всей этой дряни, что он погружен в абсолютно герметичный мир. Идеал мира по Борхесу — это Вавилонская библиотека.

А что касается Лема, то основная эмоция Лема — это та тоска, тот страх, которым пронизано, например, «Расследование», поведение главного героя и все эмоции главного героя в этом романе; это трагическая, тоскливая, недоумённая душа Криса в «Солярисе»; это интонация скорби — скепсиса, но и скорби, — которая пронизывает позднего Лема, начиная с «Гласа Божьего».

Главная интенция Лема — это тоска и неустроенность; очень неспокойный, очень неприятный, очень неправильный мир. И не понятно, можно ли его спасти. Скорее всего, нельзя. Надо придумать ему альтернативу. Отсюда — постоянное желание нащупать какой-то внеморальный, внечеловеческий костяк мира. Отсюда — уверенность в непознаваемость мира и в невозможность контакта, которая, вероятно, ярче всего выражена в «Фиаско». Я бы сказал, что итоговый, последний роман Лема не просто так называется «Фиаско». Это та оценка, которую он выставил человечеству в целом.

У него есть прохладный академический юмор: «Звёздные дневники», «Сказки роботов», «Кибериада». Ведь это он придумал альтруизин, это замечательное вещество, которое позволяет окружающим испытать те же чувства, в том числе и физические, которые сейчас ощущают люди рядом с ними (и поэтому огромная толпа собирается возле дома новобрачных в первую брачную ночь). Вообще Лем выдумывает всегда такие довольно забавные пародии на христианскую мораль. Альтруизин: невозможно иначе заставить человека понять другого, кроме как заставив его физиологически пережить то же, что это другой переживает.

Но даже юмор Лема — это, в общем, юмор отчаяния. По большому счёту всё, что он написал — это разные попытки придумать что-то вне человека, как раз как-то выйти за человека. И может быть, именно поэтому одной из самых отчаянных попыток была идея, о которой меня здесь, кстати, спрашивали в отдельном письме, — идея бетризации, которая так вдохновляет человечество в «Возвращении со звёзд». Помните, вернулся нормальный человек, а человечество живёт тихо, мирно, все добрые, потому что всем им сделана бетризация — подавления всех элементов агрессии. И всё, на этом закончилось развитие. И в результате, когда герой встречает женщину, которая ему понравилось, она не одна, но её спутнике даже не может её защитить. У него даже не возникает собственнического инстинкта. Ну, увели — и ладно. Забрали — и пожалуйста. К тому же этот всё равно здоровее.

Вот то, что будет с человечеством без агрессии, Лем понимал прекрасно. У него, кроме того, была замечательная пародийная антиутопия «Мир на Земле» — помните, о том, как всё оружие выделилось на Луну и там продолжало между собой воевать. И оно породило эту смертельную убийственную пыль, которая, попав на Землю, опять продолжала воевать, потому что человечество не может выделить из себя своё зло. Такая тоже вечная фантазия на тему доктора Джекила и мистера Хайда.

Главное для Лема — это, конечно, страшный, непознаваемый мир, окружающий нас, и иллюзорность наших попыток, этических попыток прежде всего, иллюзорность навязать миру тот или иной закон: христианский, этический, эстетический, какой угодно. Мир не принимает человека, мир отторгает его на всех этапах.

Более того, «Маска» — по-моему, самое удачное из малой прозы Лема — замечательно ставит вопрос о том, может ли программа сама перепрограммировать себя. И получается, что не может. Человек не может стать результатом собственного воздействия, потому что, даже если он попытается убежать от предназначения, это предназначение всегда его настигнет. Лем неоднократно признавался, что больше всего в жизни его занимает соотношение случайности и закономерности. И, в общем, он приходит к выводу (нигде внятно не прописанному, но чувствуется, слышится у него этот вывод), что всё-таки закономерность сильнее, что всё-таки мир организован по неким законам. Другое дело, что эти законы принципиально человеком не познаваемы, потому что — вот здесь внимание! — эти законы принципиально бесчеловечны.Что же делает человек в мире, по концепции Лема? Он строит для себя такую спасительную камеру — отчасти тюремную, отчасти космическую, исследовательскую, — которая называется «культурой». Вот культура — это попытка продышать какую-то лакуну, какой-то тёплый воздушный пузырь в этом тотально ледяном и тотально нерациональном мире. Человек вообще в принципе, по Лему, алогичен.

И надо сказать, что одно из самых сильных и страшных объяснений лемовской философии содержится в «Гласе Божьем». Я просто прочту этот кусок, который когда-то меня потряс. Вот все говорят, что безэмоциональный Лем, холодный Лем. Посмотрите, какой страшный Лем на самом деле:

«Его схватили на улице вместе с другими случайными прохожими; — это воспоминания Раппопорта, одного из участников проекта, — их расстреливали группами во дворе недавно разбомблённой тюрьмы, одно крыло которой ещё горело. Раппопорт описывал подробности этой операции очень спокойно. Столпившись у стены, которая грела им спины, как громадная печь, они не видели самой экзекуции — место казни загораживала полуразрушенная стена;

Раппопорту запомнился молодой человек, который, подбежав к немецкому жандарму, начал кричать, что он не еврей, — но кричал он это по-еврейски (на идиш), видимо, не зная немецкого языка. Раппопорт ощутил сумасшедший комизм ситуации; и тут всего важнее для него стало сберечь до конца ясность сознания — ту самую, что позволяла ему смотреть на эту сцену с интеллектуальной дистанции, — вообще главное, что есть для Лема в мире — это интеллектуальная дистанция. — Однако для этого необходимо было — деловито и неторопливо объяснял он мне, как человеку „с той стороны“, найти какую-то ценность вовне, какую-то опору для ума; а так как никакой опоры у него не было, он решил уверовать в перевоплощение, хотя бы на пятнадцать-двадцать минут — этого ему бы хватило. Но уверовать отвлечённо, абстрактно не получалось никак, и тогда он выбрал среди офицеров, стоявших поодаль от места казни, одного, который выделялся своим обликом.

Это был бог войны — молодой, статный, высокий; серебряное шитьё его мундира словно бы поседело или подёрнулось пеплом от жара. Он был в полном боевом снаряжении. Экзекуция шла уже давно, с самого утра, пламя успело подобраться к ранее расстрелянным, которые лежали в углу двора, и оттуда разило жарким смрадом горящих тел. Впрочем — и об этом не забыл Раппопорт, — сладковатый трупный запах он уловил лишь после того, как увидел платок в руке офицера. Он внушил себе, что в тот миг, когда его, Раппопорта, расстреляют, он перевоплотится в этого немца.

Он прекрасно сознавал, что это совершенный вздор. Но это как-то ему не мешало, — напротив, чем дольше и чем более жадно всматривался он в своего избранника, тем упорнее цеплялось его сознание за нелепую мысль; тот человек словно бы возвращал ему надежду, нёс ему помощь.

Хоть он и обращался к нам, мы не были для него людьми. Пусть даже мы в принципе понимаем человеческую речь, но людьми не являемся — он знал это твёрдо. И он ничего не смог бы нам объяснить, даже если бы очень того захотел».

Это гениальная метафора мира. Мир относится к людям (бога в лемовском мире нет), как этот немецкий офицер. Он прекрасен, он совершенен, и мир совершенен (посмотрите, какие пейзажи), но он не может говорить с человеком, — человек его не поймёт, у него принципиально другая этическая система. Это очень страшное прозрение. И мы надеемся после смерти перейти в этот мир, стать его частью. Это, конечно, наблюдение гениальное. И только во время такой войны можно вообразить себе этот принципиально расчеловеченный мир, когда увидеть квинтян, условно говоря, как в «Фиаско», можно только в момент гибели, в момент катастрофы. И Лем, наверное, допускает — но допускает, как Лагерквист в своей трилогии «Трудный миг», — что в момент смерти мы всё поймём, мы увидим наконец себя со стороны, вне плена наших предрассудков, но поделиться этим ни с кем уже не успеем.

Мне больше всего нравится из Лема «Расследование» (странным образом не «Солярис», а именно «Śledztwo»), потому что это вещь, во-первых, самая страшная. Я бегло напомню её сюжет. Это детектив без развязки. В Англии дело происходит, в конце 50-х годов. Там в моргах неожиданно начинают двигаться трупы. Может быть, они не двигаются, а их кто-то перекладывает. Два обстоятельства сопутствуют этим явлениям: во-первых, всегда туман; во-вторых, всегда рядом с моргом обнаруживается какое-нибудь маленькое животное, щенок или котёнок. Вот такой абсолютно иррациональный, расчеловеченный сюжет.

Тут что важно? Важно, что Лем в принципе очень точно проник в природу жанра: чем дальше семантически между собой разнесены приметы кошмара, тем это страшнее. Когда на месте преступления находят пистолет — это не страшно. А вот когда на месте преступления находят плюшевого зайца — это страшно. И когда фигуры двигаются, одновременно возникает туман и одновременно маленький котёнок рядом — это очень страшно. И, кроме того, виновником произошедшего объявляется человек, который всего лишь вывел эти статистические закономерности, потому что для нас всегда в происходящем виновен тот, кто это происходящее первым познал.

«Расследование» представляется мне очень глубоким и умным, потому что это первый роман Лема, где доказана, где выведена в центр повествования принципиальная непознаваемость мира. Лем был уверен в том, что литература будет существовать не всегда. Он был уверен в том, что искусство конечно. Поэтому он и сам всё больше отходил от искусства (которое, кстати, удавалось ему блестяще) и всё больше переходил к публицистике.

Меня тут спрашивают, что я думаю о «Сумме технологий». «Сумма технологий» во всяком случае очень точно предсказала одну вещь — то, что человек развивается в сторону сращения с машиной. Машина эволюционирует, как мы знаем из «Мира на Земле», да и вообще из прочих его текстов. Они эволюционируют в сторону миниатюризации, а человек эволюционирует ко всё большему с ними сращению. Конечно, будет механическая или направленная, или автоэволюция. Это замечательная лемовская идея.

Вообще Лем, конечно, очень укоренён… И само название «Сумма технологий» — понятно, что оно восходит к Фоме Аквинскому и к «Сумме теологии». Кстати, это не единственный текст, который так назывался, их было много. Лем восходит, разумеется, к той религиозной католической прозе, к тем латинским трактатам, в которых пытаются заняться рациональным богопознанием, познать Бога. Лем так же упорно, так же рационально доказывает непознаваемость Бога, его отсутствие. Или точнее: «Это ведь для нас всё равно — есть он или нет. Это неважно, потому что мы всё равно не можем его познать».

Человек не может вырваться за пределы своего Я, маска мешает ему. Почему маска? Потому что мы всегда — та программа, которая обречена видеть и понимать только то, что она может. Она не может стать больше и шире. Человек недостаточен. Чувство острой недостаточности человека пронизывает всё, что Лем написал. И поэтому за его рациональными, почти трактатными сочинениями слышится такая горячая тоска, такая зубоскрежещущая печаль.

Но почему резко выделяется из всей этой сферы «Солярис»? Вот это мне кажется очень важным. Конечно, как мне представляется, в версии Андрея Тарковского, изобразительно прекрасной и даже целительной, роман несколько олобовел. Понимаете, там есть опять-таки ненавистная Лему попытка свести проблематику романа к христианской морали, а ведь «Солярис» не про то. «Солярис» весь в его последней фразе: «Я верил, что ещё не прошло время жестоких чудес».

По Лему, мир — жестокое чудо. Ведь и немецкий офицер у него прекрасен, сказочно красив. Просто он жесток, но он жесток потому, что ему человеческое в принципе не понятно, ему не понятны страдания этих жалких евреев, которые трясутся за свою жизнь, которые вообще непонятно кто для него. Есть абсолютная прекрасность, абсолютное чудо.

Кстати говоря, мы же не знаем, почему Солярис — этот бесконечно прекрасный и страшный океан слизи с его удивительными, безумно прекрасными формами, с его загадочными симметриадами, островами, с его кружевной пеной, — мы же не знаем, зачем Солярис подбрасывает эти копии, эти клоны людям на станции. Есть версия (и этой версии придерживается Тарковский, ему это надо), что это больная совесть мира, что он подбрасывает им тех, перед кем они виноваты. Но на самом деле он просто подбрасывает им тех, кого они любят. А именно перед теми, кого мы любим — перед ребёнком Бертона, перед Хари Криса — они больше всего и виноваты.

Кстати, в «Солярисе» тоже есть очень много страшных недоговорённостей. Я, например, до сих пор не знаю, каким образом Сарториус уничтожал эти фантомы с помощью соломенной шляпки. Помните, Agonia perpetua? Что он делал? Продлённая агония с помощью соломенной шляпы, этот жёлтый круг соломенной шляпы, который появляется в эпизоде. Лем — мастер таких гениальных и страшных недосказанностей. (Во что превратились вставные зубы Ондатра?)

Но при всём при этом Лем в «Солярисе» как раз довольно внятен. Это такая довольно понятная аллегория. Мир демонстрирует нам жестокие чудеса. Он и сам есть жестокое чудо. Жестокость заключается в том, что он принципиально неэтичен, и всякая этика, всякая попытка отыскать закономерности смешна. Но надо уметь наслаждаться, надо уметь любить то, что нам он даёт, — любить эти его пейзажи прекрасные и непостижимые. Потому что какая-нибудь речка, текущая по земле, если посмотреть на неё сторонним взглядом, она так же таинственна, глубока и непостижима, как и Солярис.

Мы живём в Солярисе, и Солярис нам подбрасывает эти творческие галлюцинации, в сущности стимулирует наше творчество. И мы не знаем, зачем он это делает: то ли он будит таким образом нашу совесть, то ли он пытается нам сделать приятное. Ведь Солярис подбросил Хари Крису именно для того, чтобы ему было хорошо, чтобы ему было с кем спать, в конце концов. Он же не знает, зачем это. Может быть, это вообще гигантский безумный ребёнок, который так играет с людьми. Безусловно, «Солярис» с его ощущением прекрасного — да, страшного, но всё-таки гармонического чуда — у Лема довольно резко выделяется, потому что в остальном Лем всё время настаивает на принципиальной непознаваемости мира.

Отдельно, наверное, следовало бы сказать о «Рукописи, найденной в ванной», которая представляется мне таким кафкианским абсурдом, очень похожим по интонации, конечно, на «Понедельник начинается в субботу», на «Сказку о Тройке» и в особенности на «институтскую» часть «Улитки на склоне». Но вот что удивительно. Когда Лем описывает абсурд и безумие, он не так убедителен. Главная трагедия Лема — это трагедия рационального сознания перед прекрасной замкнутой непостижимостью мира. А шутки его — как раз это шутки довольно умственные, довольно головные, холодные.

И, конечно, всегда вспоминается мне фолкнеровская мысль: глупость человечества не просто выстоит, а она победит, она бессмертна. Помните «Дознание пилота Пиркса», когда Пирксу надо было любой ценой вычленить человека среди киборгов? И он его вычленил. Не потому, что поведение киборга было рациональное, не потому, что киборг не обладал фантазией (они и воображением могут обладать). Победила слабость, непоследовательность. Пиркс повёл себя непоследовательно, он отдал неправильную команду — и на этом, собственно, прокололся герой.

И поэтому мрачно-оптимистический вывод Лема заключается в том, что если и есть на свете что-то человеческое и что-то бессмертное, то это слабость, глупость и непоследовательность. Если вдуматься, то этот вывод тоже очень оптимистический. Вот меня тут спрашивают: «А как жить в мире, где главной гордостью считают Путина?» А вот так и жить — гордиться.

Вернёмся через неделю. Пока!

В порядке дискуссии: Может быть, никакого фашизма на самом деле нет? Но он же есть.

Оригинал взят у red_ptero в В порядке дискуссии - О разных фашизмах и разных коллаборационизмах
Оригинал взят у red_ptero в В порядке дискуссии - О разных фашизмах и разных коллаборационизмах
Оригинал взят у sinn_fein в О разных фашизмах и разных коллаборационизмах


Сравнительный анализ всех фашистских режимов. При более детальном рассмотрении выясняется, что фашизмы были разные, фашистские государства иногда воевали между собой, а некоторые из них даже входили в антигитлеровскую коалицию. Несложно убедится, что современная Россия временами по принципам построения государства и внутренней политике все больше напоминает Италию Бенито Муссолини или Португалию Антониу Салазара, а "Единая Россия" и ОНФ японскую Ассоциацию помощи трону образца 1940 года. Впрочем, судите сами...
Collapse )

Игорь Губерман об украинских событиях

Губерман: Украина колоссальный рывок к свободе сделала! Держу за вас кулаки и не перестаю восхищаться!

14 лістапада 2014 г. 11:44Image 122393
http://www.nv-online.info/by/531/opinions/93678/.htm

Российский поэт, почти 30 лет назад эмигрировавший в Израиль, автор гариков – сатирических четверостиший – Игорь Губерман рассказал о пропаганде РФ в Израиле, геббельсовских методах "Первого канала" и о том,
почему "каждый человек достоин той информации, которую впитывает".

Любая, даже самая непродолжительная, беседа с Игорем Губерманом – глоток свежего воздуха, особенно сейчас, когда пылко влюбленные в Украину советские и российские деятели культуры дружно выстроились в ряд и соревнуются, кто до Украины быстрее доплюнет. Вчерашние братья для них – фашисты, укропы, каратели, и от всех этих гневных обращений, воззваний и камланий не то чтобы больно, а как-то противно. Душно. Спасает лишь общение с теми, перед кем не нужно оправдываться, кого не нужно разубеждать, расколдовывать и кодировать от пропаганды, кто и без этого верит нам и в нас.

Игорь Миронович, безусловно, входит в число таких людей, хотя характеризует себя весьма скромно: "Я не великий умник и никакой не философ, я просто обыватель, рифмующий стишки". 16 ноября Губерман выступит с творческим вечером в киевском Доме художника. "ГОРДОН" связался с "рифмующим обывателем" по телефону накануне его украинских гастролей.

Каждый человек достоин той информации, которую впитывает

– Игорь Миронович, с каким настроением едете в Украину?

– Я в предвкушении встречи с украинской публикой, потому что, во-первых, она никогда меня не подводила, всегда была замечательная – что в Киеве, что в Харькове, где я появился на свет, что – будете смеяться – в Донецке... И во-вторых, потому что Украина – страна уникальная, это потрясающее явление!

– Приятно слышать...

– Ну а как сказать иначе, когда такой колоссальный рывок к свободе вы сделали, поразительный! Жду не дождусь, когда к вам приеду и пообщаюсь с киевлянами обо всем, что произошло у вас за последний год: о Майдане, о выборе и выборах, о том, как изменились государство и общество... Я искренне верю, что они уже в лучшую сторону изменились, потому что на ту Украину, которая явилась миру в 2014-м, возлагаю большие надежды и очень за вас болею.

– Вы следите за украинскими событиями?

– Конечно! Как все нормальные люди, переживаю из-за этой жуткой войны, желаю, чтобы поскорее она закончилась, чтоб Украина направилась наконец по тому пути, который она избрала, и сбылись те упования, с которыми люди выходили на Майдан. Держу за вас кулаки и не перестаю восхищаться тем, что вы совершили!

– А ведь даже здесь, у нас, есть те, кто считает: не было бы Майдана – не было бы войны...

– Слава Богу, я принадлежу к тем людям, которые никогда в жизни такого не скажут, уверяю вас! А вот о том, что эта война – величайшая, ужаснейшая глупость, порвавшая отношения двух народов – украинского и русского, да так, что они возобновятся минимум через поколение, а то и два, говорил и буду говорить.



Я государство вижу статуей:
мужчина в бронзе, полный властности,
под фиговым листочком спрятан
огромный орган безопасности.

Из книги "Гарики на каждый день"


Я не зомбирован, не обманут и не запутан кремлевской пропагандой – к счастью, мы живем в эпоху интернета и имеем возможность доступа к разным источникам, можем найти, выбрать, прочесть, сопоставить – и разобраться, что к чему. А вообще, перефразируя всем известное выражение о народе и правительстве, хочу сказать: каждый человек достоин той информации, которую он впитывает. Ну нельзя вот так просто взять и подсадить, вживить кому-то в голову ту мысль, которая не имеет шансов в этой голове прижиться, понимаете? Если поверил человек в распятых младенцев и укрофашистов мифических, значит, были предпосылки, семя попало на благодатную почву, с необходимыми, так сказать, удобрениями...

Геббельс пустил очень глубокие корни благодаря современной технике, и последователи его трудятся успешно

– Вы давно живете в Израиле: как там относятся к тому, что в Украине происходит?

– Я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса очень велика... Я общаюсь в основном с русскоязычными людьми, и у всех очень разные мнения и ощущения. Вы не забывайте, что мы, русскоязычные, хоть и в Израиле живем, все равно в той или иной степени являемся читателями русскоязычной прессы, зрителями российского телевидения...

Так что людей, отравленных пропагандой Первого и других идеологически сходных каналов, здесь, к сожалению, много. Ну, телевидение очень мощно в этом плане работает – там та-а-акие мерзавцы сидят! И кстати, очень умные и способные, не буду называть фамилий. Словом, Геббельс пустил очень глубокие корни благодаря современной технике, и последователи его трудятся успешно.

– Не пытаетесь спорить и переубеждать тех, кто им верит?

– А зачем? Раз человек поддался и поверил, значит, он это заслужил. Горько, конечно, сознавать, что есть люди, которые так беспросветно темны, непроходимы и дремучи, но, с другой стороны, а кто мешает им выйти в интернет и почитать информацию на "Эхе Москвы", на русскоязычных украинских сайтах? Никто. Вернее, они сами. Им нравится верить в то, во что они верят, и вряд ли это лечится.



Моей бы ангельской державушке –
два чистых ангельских крыла;
но если был бы хуй у бабушки,
она бы дедушкой была.

Из книги "Гарики на каждый день"


– В Украине у вас есть любимые места – где вам хорошо, легко, куда хочется приехать еще и еще? Может, в Харькове...

– В Харькове – увы, нет, врать не буду. Меня всегда и везде к харьковчанам причисляют, но это не совсем так: я в этом городе только родился и первые восемь дней прожил, а потом мама меня увезла. И, по-моему, нет уже того роддома на улице Сумской, а значит, нет смысла специально туда ехать, чтобы посмотреть здание, в котором появился на свет, и кому-то его показать. О современном Харькове я очень мало знаю – разве то, что там уже нет памятника Ленину...

– ...упал сравнительно недавно...

– ...боюсь, не сам упал, Аня, – его уронили (смеется). И вы знаете, я к таким вещам отношусь двояко: с одной стороны, бронзовый Ленин или Дзержинский – это некий символ эпохи, которая немало бед принесла и искалечила множество судеб, с другой – это все-таки труд скульптора, и, видимо, далеко не самый худший, раз уж стоял столько лет в огромном городе на видном месте. Мне всегда жалко труда – чужого, своего...

Вот в Москве, кстати, замечательно со всеми вождями поступили: сняли и перенесли в специальное место возле Парка культуры, где они прекрасно себя чувствуют. И память об определенном отрезке истории сохраняется, и труд скульпторов, и в то же время эти неоднозначные фигуры уже не мозолят глаза. Ну, и все-таки вышло не так некрасиво, как в Нарве, где я видел убранного с глаз долой Ленина с протянутой рукой – жалкой такой, сиротской, на которой раскачиваются пьяные подростки. Не надо все же уничтожать скульптуры, мне кажется. Они – как воспоминания: хорошие, плохие, у каждого свои...

– ...возле них, быть может, кто-то свидания назначал...

– ...или шептался о посаженном при советской власти друге, муже, жене – совершенно же неизвестно, что под этим колоссом происходило. Символ – очень тонкая вещь, глубоко индивидуальная. И потом, воевать ведь надо не с памятниками, а с сознанием своим. Пора избавляться от этой шелухи рабской – не только советской, а многовековой. Сбросить ее тяжело, но можно, и Украина уже начала сбрасывать и отряхиваться. Пришло такое время, и я за вас рад – что дожили, дождались.



Давно пора, ебёна мать,
умом Россию понимать!

Из книги "Гарики на каждый день"


...О чем вы меня спрашивали? О любимых местах? В Харькове, как я уже сказал, нету, зато в Киеве есть. Обожаю Андреевский спуск, куда постоянно хожу смотреть живопись. Там всегда ужасно интересно, и в этот раз, даст Бог, побываю обязательно.

– Сувениры из Киева домой привозите?

– Разумеется. У меня в коллекции – три или четыре картинки украинских художников, статуэтка деревянная... А еще же записки замечательные – от читателей, которые ходят на концерты! Правда, без особого удовольствия вынужден констатировать тот факт, что с каждым годом моих читателей в залах все меньше: учителей, ученых, врачей, пенсионеров... Видимо, экономическая ситуация такова, что им просто не на что купить билет. Даже по весьма демократичной цене... Но уж если придет такой читатель, дорвется, как говорится, тогда держись: у него не вопросы – перлы!

Одна часть мечты уже сбылась, а это лучше, чем совсем ничего

– Пару лет назад была на вашем концерте, и кто-то из зала прислал забавнейшую записку: "Игорь Миронович, как поживает ваш моржовый хер?".

– Да-да, помню (смеется). Мне сразу стало понятно: это писал кто-то, кто обо мне и моем лагерно-ссыльном прошлом много читал, причем с хорошим чувством юмора человек, поскольку не надрывно-патетическое что-то спросил вроде: "Как же вам удалось выжить и не сломаться в нечеловеческих условиях?", а про хер моржовый. Я люблю эту историю рассказывать, и если опять кто-то спросит, с удовольствием скажу: мол, не волнуйтесь, предмет, о котором вы так беспокоитесь, в полном порядке, чего и вам желает.

– А напомните, как он все-таки к вам попал?

– Еще в Сибири, в ссылке (в 79-м Игоря Мироновича приговорили к пяти годам лагерей: за скупку краденого, чтобы не придавать делу политический оттенок. –"ГОРДОН"), один этнограф подарил такую штуку – у моржа это не мышца, а кость. Наверное, хотел пожелать, чтобы я был столь же крепким и стойким, не знаю... Я сначала думал в спальне сувенир повесить, но жена сказала: "Ни в коем случае! У тебя будет комплекс неполноценности" (смеется), и мы прицепили его в кухне.

Позже, когда решался вопрос об эмиграции в Израиль, я спросил у супруги: "Как думаешь, разрешат хер моржовый вывезти?". – "Да ты хоть свой вывези", – ответила она. А когда уезжали, я таки взял его с собой, но таможня не пропустила: "Это по ведомству Министерства культуры. Поделочная кость, не положено". Пришлось оставить сувенир в Москве. Но я не успокоился и однажды, приехав в Россию, купил пять палок колбасы, замаскировал его и все-таки увез, не бросил на произвол судьбы.



Россия – странный садовод
и всю планету поражает,
верша свой цикл наоборот:
сперва растит, потом сажает.

Из книги "Гарики на каждый день"


– Честно говоря, в Киеве вам вряд ли подарят что-нибудь подобное...

– Из Киева я планирую увезти кое-что поценнее – воспоминания о том, как пообщался с потрясающими людьми, живущими в стране, которая последнее время вызывает у меня одно лишь чувство – восхищение. И с друзьями, разумеется, потому что я встречаюсь с ними не так часто – раз в два-три года, будучи на гастролях. Посидеть с ними, поболтать за рюмкой чая – огромная роскошь.

– У вас здесь есть люди, близкие по духу?

– Да почти родные. Это талантливейший импресарио Сэм Рубчинский, который – я уже говорил ему неоднократно – мог стать профессионалом мирового уровня, а вместо этого зачем-то организовывает гастроли мне (смеется), литератор Мирон Петровский... Не буду дальше перечислять: боюсь не назвать и обидеть кого-то. Скажу только, что всех, кто меня знает и помнит, рад буду увидеть-услышать.

– Помнят вас очень многие, более того – некоторые использовали ваши гарики как лозунги на Майдане. Например, на одном из плакатов было написано: "Навряд ли в Божий план входило, чтобы незрячих вел мудила".

– Серьезно? Ну, если так против прошлой вашей власти протестовали, то где же вы там мудилу нашли? Воры и негодяи были, причем колоссального масштаба, а этого-то как раз не было, поскольку, если ты, воруя, избивая, уничтожая, дошел до такой верхушки, ты уже не мудила, а подонок высшей гильдии. Причем весьма неглупый, если сумел так долго плевать на закон и при этом находиться у власти.

– Недавно у нас прошли выборы народных депутатов, и глядя на агитационные плакаты, листовки, билборды, я вспоминала вот это ваше: "Одна мечта все жарче и светлей, одну надежду люди не утратили – что волки превратятся в журавлей и клином улетят к е...ни матери!".

– И как, улетели?

– Ну да. Кто на Мальдивы, кто на Канары – сил набраться, прежде чем приступить к работе в парламенте...

– Вот видите: одна часть мечты уже сбылась, а это лучше, чем совсем ничего (смеется).



Не тиражируй, друг мой, слухов,
компрометирующих власть;
ведь у недремлющего уха
внизу не хер висит, а пасть.

Из книги "Гарики на каждый день"


– Украина, которой вы так восторгаетесь, пока не вдохновила вас на стихи?

– Нет, конкретно об Украине у меня ничего нет, но когда в концерте я буду читать что-то о свободе – знайте, это и об Украине тоже. Эти два понятия для меня взаимосвязаны.

– О чем вам сейчас чаще всего пишется, если не секрет?

– Не секрет: о старости и Боге. То ли из-за возраста (все-таки 78 лет – шутка ли?), то ли из-за проживания в Израиле, точно не скажу, но эти две темы – Господь и старость – доминируют.

– Неужто так печально все, Игорь Миронович?

– Почему "печально"? Старость, милая моя, замечательная пора: видишь хуже, но глубже, понимаешь больше, но навредить кому-либо уже сложнее, что тоже, безусловно, большой плюс. Старость – это как раз тот возраст, который называется цветущим. Во всех некрологах...

Игорь Губерман
Фото: Феликс Розенштейн / Gordonua.com

Генная инженерия на уровне митохондрий: перспективы и сомнения

Откуда у девочки Аланы три родителя

Шарлотт Притчард

Би-би-си

Последнее обновление: вторник, 2 сентября 2014 г., 12:41 GMT 16:41 MCK
Алана Сааринен

Алана Сааринен любит играть в гольф и на фортепиано, слушать музыку и общаться с друзьями. В этом отношении она мало отличается от других подростков. Но кое в чем Алана отличается от большинства людей: каждая клетка ее тела содержит ДНК трех человек. Таких людей в мире совсем немного.

"Многие говорят, что черты лица у меня от мамы, глаза от папы... Я унаследовала от них некоторые признаки, и характер тоже", - говорит Алана.


Митохондрии часто называют энергетическими станциями клетки. Они вырабатывают энергию, необходимую для деятельности каждой клетки, и тем самым поддерживают функционирование организма. Но еще в них содержится небольшое количество ДНК."Но у меня есть ДНК от еще одной женщины. Ее я третьим родителем не считаю, у меня просто митохондрии от нее", - замечает девочка.

В мире живет всего лишь от 30 до 50 человек, рожденных из яйцеклеток, в которые были пересажены митохондрии, а вместе с ними и ДНК, от третьего лица. Алана – одна из них. Она была зачата в США в рамках эксперимента по лечению бесплодия. Метод, применявшийся в ходе этого эксперимента, впоследствии был запрещен.

Но, возможно, в скором времени людей с тремя биологическими родителями, как у Аланы, станет больше, поскольку в Великобритании рассматривается идея легализации нового, похожего метода, предусматривающего использование донорских митохондрий для лечения опасных генетических заболеваний.

Новый метод называется митохондриальной заменой. Если парламент одобрит его применение, Великобритания станет единственной страной в мире, допускающей рождение детей с тремя родителями.

Цитоплазматический перенос

Шарон Сааринен и ее дочь Алана

Шарон Сааринен (на фото слева) не нарадуется на свою дочь

Метод лечения бесплодия, благодаря которому Алана появилась на свет, называется цитоплазматическим переносом. Ее мать, Шарон Сааринен, 10 лет пыталась зачать. Перепробовала все существовавшие тогда методы искусственного оплодотворения, - но все безуспешно.

"Я чувствовала себе никчемной. Я испытывала чувство вины перед мужем за то, что не могла дать ему ребенка. Когда хочешь родить биологического ребенка, но не можешь, возникает чувство отчаяния. Невозможно заснуть, это с тобой постоянно, занимает все твои мысли", - вспоминает женщина.

В конце 1990-х годов клинический эмбриолог доктор Жак Коэн и его команда из Института Сент-Барнабус в Нью-Джерси (США) предложили технологию цитоплазматического переноса.

"Мы чувствовали, что есть шанс, что какой-то элемент, какая-то структура в цитоплазме клетки функционирует не оптимально. И одним из главных кандидатов [...] были структуры митохондрий", - рассказывает Коэн.

Коэн пересадил содержавшую митохондрии цитоплазму из клеток женщины-донора в яйцеклетку Шарон Сааринен. После этого он оплодотворил ее яйцеклетку спермой ее мужа. В оплодотворенную яйцеклетку попали и донорские митохондрии, а с ними и ДНК.

В клинике Коэна методом цитоплазматического переноса было зачато 17 младенцев, несущих в себе, таким образом, ДНК трех человек.

Опасность аномалий

Применение этого метода вызывало определенные опасения. Всего забеременело 12 женщин, но у одной из них беременность закончилась выкидышем на раннем сроке.

Коэн и его коллеги полагают, что выкидыш был обусловлен отсутствием X-хромосомы и что в принципе один случай из 12 – это ожидаемый процент.

"Там еще было зачатие близнецов, и один из них родился совершенно нормальным, а у второго отсутствовала X-хромосома. То есть две [аномалии] на всю эту небольшую группу зародышей, зачатых в результате применения этой процедуры. Но и это нас беспокоило, и мы должным образом отразили этот факт в литературе и сообщили комитету по этике, надзирающему за нашей деятельностью", - говорит ученый.

Все прочие дети на момент рождения представлялись здоровыми, но через год-два у одного из них выявились "ранние признаки комплексных нарушений развития, включавших в себя широкий спектр когнитивных расстройств, в том числе аутизм", отметил Коэн.

По его словам, трудно сказать, были ли эти отклонения от нормы случайностью или же закономерным следствием цитоплазматического переноса.

Метод переняли другие клиники, и, по оценке Коэна, таким путем в мире родилось от 30 до 50 детей с ДНК трех человек.

Однако в 2002 году американское Управление по безопасности пищевых продуктов и лекарственных средств потребовало прекратить применение метода цитоплазматического переноса, до тех пор пока не будет доказана его этичность и безопасность. Все клиники выполнили требование надзорного органа.

"Была реакция ученых, специалистов по этике, общественности. В основном реакция была позитивная, но была и критика. По-моему это нормально. Каждый раз, когда в медицине проводится эксперимент, возникает реакция: а каковы риски?" – объясняет Коэн.

Основной момент, на который указывали критики, заключался в том, что эксперимент воздействовал и на структуру уже оплодотворенной клетки, тогда как прежние методы затрагивали лишь структуру сперматозоидов и яйцеклеток. Алана может передать свой необычный генетический код своим детям, а те, в свою очередь, следующим поколениям. Последствия этого пока не изучены.

Новый метод

Из-за недостаточности финансирования не было возможности отследить дальнейшую судьбу детей, родившихся на свет, как Алана, в результате цитоплазматического переноса, говорит Коэн. Однако недавно Институт Сент-Барнабус все же нашел необходимые средства.

Митохондрии наследуются только от матери, поэтому только девочки могут передать свой необычный генетический код.

Шарон Сааринен говорит, что ее дочь – совершенно типичный подросток и пышет здоровьем.

"Она всегда была здоровой. Никогда не болела ничем серьезнее простуды или гриппа. Вообще никаких проблем со здоровьем", - замечает Сааринен.

Здоровье детей, родившихся путем цитоплазматического переноса, вызывает пристальное внимание потому, что митохондриальная замена, которую предлагают легализовать в Великобритании, предназначена для совсем другой цели, нежели лечение бесплодия.

Этот метод рассчитан на женщин с болезнями, вызванными дефектами митохондриальной ДНК. Митохондриальная замена призвана пересадить им здоровую ДНК, чтобы они не могли передать наследственные заболевания потомству.

Потенциально возможно два метода митохондриальной замены:


  1. Берутся яйцеклетки матери с дефектными митохондриями и донора со здоровыми. Из обеих клеток удаляется ядро, содержащее основную массу генетического материала. Ядро донорской клетки уничтожается. Затем материнское ядро пересаживается в здоровую донорскую яйцеклетку, и та, в свою очередь, оплодотворяется спермой отца.

  2. Отцовской спермой оплодотворяются обе яйцеклетки – и материнская, и донорская, так что получается два эмбриона. После этого из обеих оплодотворенных яйцеклеток извлекается формирующееся ядро. Ядро, производное от донорской клетки, уничтожается, а на его место пересаживается материнское ядро.

Митохондриальные болезни

"Митохондриальные заболевания обычно поражают ткани и органы, поглощающие большое количество энергии", - говорит профессор Даг Турнбулл из Университета Ньюкасла. Он уже не один десяток лет лечит людей с такими генетическими отклонениями и участвовал в создании технологий лечения от этих болезней, – а они, по его словам, причиняют людям много страданий.

"Заболевания затрагивают сердце, мозг, иногда скелетные мышцы. У людей появляются серьезнейшие пороки сердца, приводящие, в конечном счете, к его остановке, крайняя слабость, при которой люди не могут жить без дыхательных аппаратов или передвигаться без инвалидной коляски. Если болезнь поражает мозг, то отмечается эпилепсия, инсульты, а позже острые формы приобретенного слабоумия", - говорит профессор.

По его оценке, митохондриальными болезнями в Великобритании страдает один человек из 3-5 тысяч. "Мы лечим симптомы. Мы можем улучшить качество и продолжительность жизни таких пациентов, но излечить их мы не можем", - добавляет Турнбулл.

При этом по его словам, в митохондрии содержится всего 13 "важных генов". Для сравнения, в ядре клетки – 23 тыс. генов, определяющих важнейшие физические и психические свойства человека.

"Мы не пытаемся искусственно сделать человека сильнее, или чтобы у него были белокурые волосы. Мы лишь пытаемся предотвратить серьезную болезнь, и это единственное обоснование", - говорит Турнбулл.

Шарон Бернарди с фотографиями детей

Шарон Бернарди живет в Сазерленде на севере Англии. Стены ее гостиной увешаны фотографиями ее детей. Все они умерли.

"Мои дети похоронены на трех разных кладбищах, - говорит она. – На это не рассчитываешь, когда пытаешься завести семью. У меня остались чудные фото и воспоминания, но больше ничего".

Почти все дети Бернарди умерли спустя считанные часы после рождения. Врачи не знали, в чем причина. Поэтому Бернарди не оставляла попытки завести здорового ребенка.

Четвертый ее ребенок, Эдвард, сразу не умер. Напротив, он благополучно, как казалось, дожил до четырех с половиной лет. Тут-то ему и поставили диагноз – синдром Лея. Это редкая митохондриальная болезнь. С годами ему становилось все хуже.

"С 20 лет Эдварду стало труднее передвигаться. У него появились новые симптомы – спазмы. Он кричал... по четыре, пять, шесть часов подряд. У него сводило мускулы, руки, лицо. Это было похоже на дистонические спазмы – они очень болезненные. Он по восемь часов кричал от боли. Лицо корчилось, руки немели и не слушались. Смотреть на это было тяжело", - рассказывает Бернарди.

Три года назад, прожив всего 21 год, Эдвард скончался.

"Чтобы Эдвард умер не напрасно"

Шарон Бернарди с сыном Эдвардом

"Вся моя жизнь была посвящена Эдварду. Даже сейчас, когда я засыпаю, я иногда вдруг просыпаюсь от мысли: "Что-то тихо". И только потом вспоминаю, "Брось, Эдварда больше нет", - говорит Шарон Бернарди.

"Я бы без колебаний согласилась на [митохондриальную замену]. Надеюсь, что этот новый вариант кому-то поможет. И что к нему отнесутся серьезно и разрешат", - говорит она.

"Я не хочу, чтобы получилось так, что мой сын умер ни за что. Я хочу, чтобы его смерть сыграла положительную роль. Он лишился жизни в 21 год. Мы хотим, чтобы такого больше не было. Люди должны понять, что эта болезнь калечит всю жизнь. Мы хотим, чтобы она не передавалась по наследству, и тем самым избавить от нее будущие семьи", - подчеркивает Бернарди.

Однако не все настроены столь однозначно. Некоторые считают, что это первый шаг на скользком пути к созданию генетически модифицированных людей.

Фиона Брюс, лидер британской межфракционной парламентской группы за жизнь, говорит, что в случае одобрения новый метод позволит изменять гены на уровне оплодотворенной клетки, а это "определяется в Хартии ЕС об основных правах как по сути евгеника".

"Мы разрешим эту технологию, а для чего она будет использоваться в будущем, - кто знает? Мы открываем ящик Пандоры", - указывает политик.

Решение относительно нового метода предстоит принять британскому Управлению по оплодотворению человека и эмбриологии. Оно заказало три независимых анализа для изучения его безопасности. Исследования пришли к выводу, что митохондриальную замену "нет оснований считать небезопасной".

Это значит, что "после некоторых дополнительных экспериментов будет разумно ввести этот метод в клиническую практику при наличии всех необходимых обстоятельств", говорит Питер Брод, почетный профессор акушерства и гинекологии в лондонском Кингс-Колледже. Он участвовал во всех трех группах, анализировавших безопасность митохондриальной замены.

Элемент риска

"В любом переходе от научных исследований к клинической практике есть элемент риска – на него приходится идти", - отмечает Брод.



"Представьте себе пересадку костного мозга, допустим, вам не повезло заболеть лейкемией, ваш костный мозг убили облучением вместе с раковой опухолью, а на его место пересадили донорский – например от меня. По сути с этого времени в вашем организме будет содержаться моя ДНК"


Питер Брод

Он указывает, что когда внедряли экстракорпоральное оплодотворение (ЭКО), высказывались все те же самые опасения. Великобритания уже десятки лет находится на переднем крае вспомогательных репродуктивных технологий, именно здесь еще в 1978 году родилась первая девочка, "зачатая в пробирке", - Луиз Браун.

"И тогда тоже в газетах писали, что мы "играем в бога" и создаем "генетически модифицированных людей", - вспоминает Брод.

"В истории вспомогательных репродуктивных технологий мне известно очень мало случаев, когда новые методы приходилось запрещать из-за опасности. Напротив, насколько я знаю, все идет как по маслу", - указывает он.

Митохондриальная замена, по словам ученого, подвергнется такому же тщательному анализу, как и другие, теперь уже широко применяемые методы, в том числе ЭКО.

"Изначально все техники внедрялись сразу после экспериментов на мышах, кроликах и других лабораторных животных. А здесь все испытывалось на приматах, обезьянах-макаках, и все это было в высшей степени полезно и обнадеживающе. Вот поэтому мы и пришли к выводу, что нет оснований считать митохондриальную замену небезопасной", - отмечает Брод.

Эксперименты на макаках проводились в штате Орегон в США. Родившиеся в ходе эксперимента обезьяны прожили уже пять лет и вроде бы вполне здоровы.

Брод отмечает, что само по себе присутствие ДНК третьего лица в организме не несет в себе ничего нового.

"Представьте себе пересадку костного мозга, допустим, вам не повезло заболеть лейкемией, ваш костный мозг убили облучением вместе с раковой опухолью, а на его место пересадили донорский – например от меня. По сути с этого времени в вашем организме будет содержаться моя ДНК. Но это не будет означать, что вы мой родственник. Вы будете мне благодарны, а ведь у вас в теле появится ДНК третьего лица", - указывает Брод.

Голос скептиков

Критики указывают на то, что в случае митохондриальной замены эта чужеродная ДНК будет передаваться будущим поколениям.



"Я ученый, и я не с теми, кто "за жизнь". Я просто считаю, что здесь и правда есть опасения по поводу безопасности"


Тед Морроу

Доктор Тед Морроу из Университета Сассекса и его коллеги проводили эксперименты по митохондриальной замене на животных и в ряде публикаций указывали на определенные риски.

"У мышей, - говорит он, - отмечались изменения в когнитивных способностях – способностях учиться и задействовать мозг. У мух-пестрокрылок изменялась фертильность самцов, менялись процессы старения, в разных экспериментах затрагивался широкий спектр признаков".

Выводы Морроу обсуждались в исследованиях, заказанных Управлением по оплодотворению человека и эмбриологии, но их посчитали не относящимися к людям, поскольку эксперименты проводились на животных, подвергавшихся инбридингу.

Однако Морроу настаивает на актуальности своих исследований и считает, что от них не следовало так легко отмахиваться.

Его данные подхватили противники митохондриальной замены, такие как Фиона Брюс, потребовавшая провести специальные дебаты по этому вопросу в палате общин. "Сам по себе этот метод может привести к тому, что ребенок унаследует неизученные медицинские осложнения", - указывает она.

Морроу находит странным то, что в прессе его изображали союзником групп, выступающих против репродуктивной медицины в целом и абортов в частности. "Я ученый, и я не с теми, кто "за жизнь". Я просто считаю, что здесь и правда есть опасения по поводу безопасности", - говорит он.

"Я все сделала правильно"

Алана Сааринен

Алана Сааринен не придает большого значения донору митохондрий в своей жизни

Алана и Шарон Сааринен с интересом следят за британскими дебатами из США.

"Я бы хотела встретиться с ней, с женщиной-донором, чтобы сказать, как я ей благодарна за то, что она для нас сделала. Как отблагодарить человека, который дал тебе жизнь? Это же невозможно", - говорит Шарон.

Алана соглашается с матерью, но осторожно: "Да, я думаю, что было бы хорошо сказать ей спасибо. Но я не хотела бы завязывать с ней какие-то отношения или связи. ДНК от нее у меня совсем немного".

Шарон, однако, не унимается: "Я знаю, что у моей дочери митохондрии другого человека, но посмотрите, какой из нее замечательный человек вырос, и здоровая! А что она передаст гены своим детям, меня нисколько не беспокоит. Я знаю, что все сделала правильно. Каждый день у меня перед глазами живое доказательство того, что все кончилось хорошо".