Category: литература

Человек, кусающий руку, которая его кормит, обычно лижет сапог, который его пинает

http://www.liveinternet.ru/users/3166127/post376488646/

Эрик Хоффер -американский философ, не еврей, занимался вопросами социальной философии. Обратите внимание на дату!

Он родился в 1902 году и умер в 1983, написав девять книг и получив президентскую медаль Свободы. Его первая книга, "Подлинный верующий", была опубликована в 1951 году и считается классической.
РЎРЅРёРјРѕРє (542x610, 236Kb)
Евреи - своеобразный народ: то, что разрешено другим, евреям запрещено. Другие народы изгоняли тысячи, даже миллионы людей, но проблемы беженцев для них не существовало. Занималась этим Россия, Польша и Чехословакия делали то же самое, Турция вышвырнула миллион греков, а Алжир - миллион французов. Индонезия изгнала Бог знает сколько китайцев - и никто не проронил ни слова по поводу беженцев.

Но в случае с Израилем перемещенные арабы стали вечными беженцами. Все настаивают на том, что Израиль обязан принять назад всех арабов до последнего. Арнольд Тойнби назвал перемещение арабов большим злом, чем все зверства нацистов. Другие страны, победив на поле боя, всегда диктовали условия мира. Но когда побеждал Израиль, он должен был умолять о мире. Все ожидают, что единственными подлинными христианами в этом мире должны быть евреи.

Другие страны, будучи побежденными, выживали и восставали вновь, но если бы Израиль проиграл войну, он был бы уничтожен полностью. Если в июне прошедшего года Насер оказался бы победителем, он стер бы Израиль с лица Земли, и никто не шевельнул бы и пальцем, чтобы спасти евреев. Никакие обещания помощи евреям, данные любым правительством, включая и наше собственное, не стоят той бумаги, на которой они написаны.

Весь мир возмущается, когда погибают люди во Вьетнаме, или когда в Родезии казнят двух негров. Но когда Гитлер убивал евреев, никто не пытался протестовать. Шведы, которые готовы разорвать дипломатические отношения с Америкой из-за того, что мы
делаем во Вьетнаме, не издали ни звука, когда Гитлер уничтожал евреев. Но зато они посылали ему первоклассную железную руду и шарикоподшипники и помогали перевозить войска по железной дороге в Норвегию.

Евреи одиноки в этом мире. Если Израилю суждено выстоять, это произойдет только благодаря их собственным усилиям. Но, тем не менее, именно Израиль является нашим единственным надежным союзником, не выдвигающим никаких предварительных условий. Мы можем рассчитывать на Израиль больше, чем Израиль - на нас. И нужно только попытаться представить себе, что случилось бы, если бы прошлым летом в войне победили арабы и стоящие за их спиной русские, чтобы понять, насколько важным является выживание Израиля для Америки и для Запада в целом. У меня есть предчувствие, которое не оставит меня никогда - то, что происходит с Израилем, то ожидает и всех нас. Если же Израиль погибнет, уделом нашим станет Катастрофа.
101143667_4638534_3710690_16071832 (149x98, 21Kb)

http://nashe.orbita.co.il/

Разжигание ненависти в СМИ и соцсетях арабов

Оригинал взят у grimnir74 в Разжигание ненависти в СМИ и соцсетях арабов

Вот так и готовят малолеток к террору.


Collapse )
Из комментариев
Из журнала "Бэсэдэр?"

Крошка-я к отцу пришел,шел семейный ужин:
"Кто такой "Шалом ахшав" и нафиг он нам нужен?"
Многое не понял я в папином ответе
Объяснила мать моя выраженья эти
Тот,кому милей всего Клинтона подачка
Папа мой назвал его женщина-собачка
Кто страною управлял,на народ не глядя
Этот,папа мой сказал,дядя,спящий с дядей
Если вы,имея власть,города сдаете
Вы по папе просто часть тела взрослой тети
В общем,где страна сейчас,мне понятно стало
Мама мне туда не раз "памперс" надевала.


Тоже старое

Я люблю девчонку с территорий
Сердцу не прикажешь моему
У Шекспира нет таких историй
Это не под силу никому
Дева-порождение Корана
Все мое пылает естество
Мне же после третьего стакана
Больше и не нужно ничего.

Боевая у меня девчонка
Вместо сумки носит патронташ
А вокруг родимая сторонка
Близкий мне до одури пейзаж
Нам природа не жалеет красок
Море катит синие валы
А у ней папаша из "Хамаса"
И братан у ней из "Хизбаллы".

С каждым днем люблю ее сильнее
С ней нам очень весело вдвоем
Мы гуляем с ней по Иудее
И "коктейли Молотова" пьем
Обнимаю я ее не смело
Опасаясь налететь на нож
Как бы не крутила,не вертела
Только от меня ты не уйдешь!

На кровать я лягу близко-близко
Между нами клоп не проползет
И свою замучу террористку
Как они наш мучают народ
Западу навек девчонке в душу
А когда любовь пройдет,как белый дым
Выйдет ,знаю на берег "Катюша"
И по мне засадит навесным...


"Там за одинокой,линией зеленой..."

Там за одинокой линией зеленой
Где народ арабский всех бизонов истребил
Жил среди оливок террорист в законе
Тот,что нас,евреев,не любил

И вот как-то ночью после интифады
И камней бросанья возвращался он домой
Стройная еврейка в форме,с автоматом
По-арабски прокричала:"Стой!"

Он,ее увидев,сразу же влюбился
И свою "Тойоту" к ней направить поспешил
Шевельнул усами,выстрелил глазами
Даже сигарету проглотил

"Мы с тобой уедем,хочешь даже в Штаты
Будешь ты в гареме мне любимою женой!"
Сара улыбнулась,бросила гранату
И сказала:"Семьдесят второй!"


Как-то раз, направив в сумрак ночи
Тысячи биноклей на оси,
Проревела Катя что есть мочи:
"Ну-ка, брысь отседа, хамаси!"

И вдогон добавила весомо
Слово, что не сразу вставишь в стих...
Это слово каждому знакомо,
С ним всегда находим мы своих.

Это слово все на свете знают,
Оно очень распространено...
И летели наземь хезболаи,
А с земли на небо всё равно!

Резать надо этих хезболаев,
Чтоб их было некому рожать.
Вы бы так, примерно, поступали б,
Коли враг так хочет вас сломать!

Очень старое (но только так и надо)

Над Синаем тучи ходят криво
Край суровый тишиной объят
В сорока верстах от Тель-Авива
Часовые Родины стоят.

Там врагу заслон поставлен прочный
Там стоит отважен и силен
У границ земли ближневосточной
Броневой ударный батальон.

Там живут и песня в том порука
Нерушимой,дружною семьей
Три танкиста и Хаим-пулеметчик
Экипаж машины боевой.

Ночь ,темно,но все же не ложатся
Шейх Хасан и старшина Иван
В эту ночь решили арафатцы
Перейти священный Иордан.

Но разведка доложила точно
И пошел,командою взметен
По родной земле ближневосточной
Боевой ударный батальон.

Шли в атаку Гинзбурги и Кацы
Наступала грозная броня
И летели наземь арафатцы
Под напором стали и огня.

И добили,песня в том порука
Всех врагов в атаке огневой
Три танкиста и Хаим-пулеметчик
Экипаж машины боевой.

Тимур ШАОВ: Потомки Пушкина с потомками Шевченко...

Оригинал взят у moshekam в Еще Тимур Шаов
Оригинал взят у oldmitrich в Ойц! А музыкальную паузу-то я поставить запамятовал...
Для всех-всех-всех, и особенно - для моего френда http://moshekam
ссылка на ю-туб

Редьярд Киплинг: Раб, который стал царём



Наталья Рапопорт
Из книги "То ли быль, то ли небыль"

... состоялся вечер Никитиных на Гауе. И тут, неожиданно для меня, под телевизионными масками открылись интеллигентные, красивые и обаятельные лица. А репертуар! Я ахнула! Сергей пел:

Три вещи в дрожь приводят нас,
Четвертой не снести.
В великой книге сам Агур
Их список поместил.

Все четверо проклятье нам,
Но все же в списке том
Агур поставил раньше всех
РАБА, ЧТО СТАЛ ЦАРЕМ!

Пусть шлюха выйдет замуж – что ж,
Родит, и грех забыт.
Дурак напьется и заснет,
Пока он спит – молчит.

Служанка стала госпожой —
Так не ходи к ней в дом.
НО НЕТ СПАСЕНЬЯ ОТ РАБА,
КОТОРЫЙ СТАЛ ЦАРЕМ!

Он в созиданье бестолков,
А в разрушении скор…
Он глух к рассудку —
Криком он выигрывает спор.

Когда ж он глупостью теперь
В ад превратил страну,
Он снова ищет, на кого
Свалить свою вину.

Когда не надо, он упрям,
Когда не надо – слаб.
О РАБ, КОТОРЫЙ СТАЛ ЦАРЕМ, —
ВСЕ РАБ, ВСЕ ТОТ ЖЕ РАБ!

Сергей пел, а у меня мурашки бежали по коже – да и сегодня бегут, когда я слушаю в записи эту песню. Речитатив Сергея был наполнен необычайным внутренним драматизмом. Конечно, это слова Киплинга. Конечно, написал эти слова по-русски не сам Сергей, а его учитель и друг – Лев Блюменфельд. Но чтобы петь такое в начале восьмидесятых годов в присутствии сотни малознакомых людей – а среди них есть разные, – нужно немалое мужество.
Еще они пели тогда Шпаликова, Левитанского, Самойлова, Юнну Мориц, Коротича. «Друзей теряют только раз…», «Каждый выбирает для себя / Женщину, религию, дорогу..», «Давай поедем в город, / Где мы с тобой бывали…», «Переведи меня через майдан…».
Я слушала, затаив дыхание. Они меня пронзили. Они ворвались в мою жизнь без предупреждения, со взломом. Оказалось, что музыка, которую пишет Сергей, – это моя внутренняя музыка. Я писала бы, наверное, точно такую же, если б умела. Барды ведь есть всякие. Иной раз мне нестерпимо хочется извлечь стихи обратно из их песен. А у Сергея абсолютный слух в поэзии, помноженный на замечательное музыкальное дарование. Его музыка органична замечательным стихам, которые он выбирает; мелодия и поэзия в его песнях настолько срощены воедино, что для их разделения потребовалась бы кровавая хирургическая операция. Бывает, хочется просто почитать эти стихи глазами – ан нет, внутреннее ухо уже слышит их мелодию, и внутренний голос их поет…

Юз Алешковский: В России я вижу очень много холуйства

Оригинал взят у philologist в Юз Алешковский: В России я вижу очень много холуйства

Из интервью Юза Алешковского Дмитрию Быкову для журнала "Огонёк". Об Алешковском и языке писали много, научно, пафосно. Не станем повторяться, заметим лишь, что поэт и прозаик Юз (Иосиф Ефимович) Алешковский значительно обогатил нашу речь. Помимо хрестоматийного «Товарищ Сталин, вы большой ученый», которого и так хватило бы на оправдание целой жизни, он сочинил столько пословиц, поговорок и переиначенных классических цитат, что цитировать их бессмысленно — не хватит журнала. И слава богу. Их нельзя цитировать в журнале, даже либеральном.


Юз Алешковский и Андрей Макаревич

- Синявский говорил, что идеальный писательский характер во многих отношениях близок к воровскому, блатному. Вы варились в обеих этих средах — это так?

Андрей Синявский был очень умен, остер и парадоксален. Я любил с ним разговаривать и уважал его по-человечески, но многие его парадоксы хотел бы редуцировать, что ли. Этот — тоже. Не думаю, что у писателя может быть много общего с блатным, потому что в блатном характере есть много чего, в том числе ужасного. Но одно их роднит обязательно, отсюда взаимное уважение и как минимум интерес. Это — авантюризм. Хороший писатель должен быть авантюристом, иметь, так сказать, душок.

Collapse )

Игорь Яковенко contra Веллер

Оригинал взят у montrealex в Хороший, хотя и длинный ответ Веллеру и прочим носикам с латыниными..
и прочим носикам с латыниными.

Оригинал взят у И.Яковенко "ПЛАКАЛЬЩИЦЫ И МОГИЛЬЩИКИ"  13/09/2015



Как Освальд Шпенглер, Михаил Веллер и Евгений Гришковец Европу хоронили
- See more at: http://igoryakovenko.blogspot.ru/2015/09/blog-post_13.html?showComment=1442280733849#c3876069746677010464


Сто лет хоронят, все никак похоронить не могут. В 1918 году Освальд Шпенглер написал свой «Закат Европы», в котором объявил, что «фаустовская» душа западной культуры умирает. Причина смерти – переход к цивилизации, окостенение культуры, которое проявляется в атеизме, материализме, сциентизме, индустриализме и прочих ужасах, которые мы сегодня имеем несчастье в полный рост наблюдать в современной Европе.

Сегодня нелишне вспомнить те позиции, с которых один из первых могильщиков Европы, Шпенглер, собственно, и «предсказал» ее неминучий закат. Он был сторонником национал-социалистического переворота в Германии, поскольку считал, что это гимнастическое упражнение в его стране должно дать старт глобальной «белой революции».

В книге «Годы решений» (1933) он пишет о том, что пока «ведущие слои белых народов» ведут между собой «горизонтальную борьбу», «на заднем плане началась уже более опасная вторая часть революции, а именно: нападение на белых в целом со стороны всей массы цветного населения Земли, медленно осознающего свою общность».

- Цветной видит белого насквозь, когда тот говорит о «человечестве» и вечном мире. Он чует неспособность и отсутствие воли защищать себя… Цветные – не пацифисты… Они подберут меч, если мы его отбросим. Когда-то они боялись белого, теперь они его презирают. - Конец цитаты.

Почти сто лет прошло после «Заката Европы» и более 80 после того, как написаны «Годы решений», а менталитет могильщиков Европы не слишком изменился. Немного изменилась терминология: неевропейцев теперь не принято называть «цветными», а так все по-прежнему, по-шпенглеровски.

С позволения читателей мы не будем здесь обсуждать тех отечественных могильщиков Европы, всех этих никоновых-шахназаровых-михеевых и прочих сатановских, которые предвкушают ее грядущую, по их мнению, гибель как главный праздник в своей жизни, как акт торжества «русского мира». Тут случай довольно простой и понятный: часть из этих людей оказалась под санкциями и поэтому ненавидит Европу, а все вместе эти радетели «русского мира» в глубине души понимают, что вся их затея построить отдельную «православную цивилизацию», способную конкурировать с Западом, не то что перспектив не имеет, ее даже сформулировать в виде какого-то связного текста невозможно.

Поэтому сразу перейдем от радостных могильщиков к могильщикам плаксивым. Наиболее развернуто позицию плакс по Европе изложили два известных писателя - Михаил Веллер и Евгений Гришковец. Веллер разместил большую статью под названием «Хоронить заказывали?» на сайте «Эха Москвы». Текст довольно сумбурный и бессвязный, но явно претендующий на статус программного манифеста.

Основная идея: «Европейские ценности» приканчивают Европу. Они подобны передозу морфия». Под «европейскими ценностями» Веллер подразумевает «мультикультурализм и ксенофобию (видимо, все-таки неприятие ксенофобии – И.Я.) – изобретение безграмотных идиотов, накачанных благими намерениями».

Тех, что считает, что «старушка-Европа прокашляется» и «переварит» нынешние проблемы, Веллер в самом начале манифеста объявляет «честными или злонамеренными идиотами». Это сразу раздвигает языковые границы дискуссии, позволяя не стеснять себя рамками парламентского и научного стиля.

Итак, будем считать, что Европа уже умерла. Что же показывает вскрытие, сделанное писателем Веллером, каковы причины смерти? «Причины не в мигрантах, а в сгнившем мозге Европы», - сообщает писатель Веллер. Ну, а мозг-то, мозг-то отчего же сгнил? – нетерпеливо теребит Веллера пытливый читатель, к которому я, естественно, присоединяюсь. Тут писатель Веллер берет ножовку и, распилив череп Европы пополам, обнаруживает исток зла: это культурная революция битничества, 50-е годы в США. Гомосеки и наркоманы Алек Гинсберг, Джек Керуак и Уильям Берроуз – это они своим грязным сексом, грязным матом и грязными фантазиями соблазнили невинную Европу и заразили ее сифилисом мозга.

Характерно, что называя имена растлителей, писатель Веллер упустил, например, Кена Кизи, который в своей коммуне «Веселые проказники» устраивал наркотические праздники и был, вероятно, наиболее культовой фигурой в той субкультуре «разбитого поколения», в которой писатель-паталогоанатом Веллер видит исток гибели Запада. Возможно, чутье старого коммунального склочника подсказало писателю Веллеру, что попытки поднять хвост на Кена Кизи с его «Полетами над гнездом кукушки» немедленно превратят самого писателя Веллера с его горами литературного и псевдофилософского мусора, заполнившего полки российских книжных магазинов, в фигуру совершенно комическую, поскольку все его многочисленные творения не стоят одной страницы великой книги Кена Кизи. Кстати, в «Гнезде кукушки» есть литературный прототип писателя Веллера – это медсестра-садистка Рэтчед, которая по праву занимает 5-е место в ряду злодеев мирового кинематографа. То же стремление подавить все живое, убить любое разнообразие.

Суть столь ненавидимой писателем Веллером контркультуры в вечном протесте индивида против системы, который и составляет один из секретов самодвижения Западной цивилизации. Сократ против граждан Афин, Христос против иудейских первосвященников, Бруно и Галилей против Ватикана, Кафка и Ницше против филистерского здравого смысла, Бор и Эйнштейн против классической физики, джаз и рок против классической музыки - все это в известном смысле контркультурные явления, которые, слой за слоем, складывали сложное и хрупкое, но в то же время парадоксально прочное и устойчивое здание Западной цивилизации, в основе которой лежат великие идеи свободы и справедливости.

Веллер, признаваясь в любви к Европе, люто ненавидит то, что лежит в ее фундаменте: ценности гуманизма, свободы и справедливости. Как и многие духовно близкие Веллеру люди из числа российских правителей, он умеет любить только мертвых, для живых у него припасена лишь ненависть: «Мы любим и ценим не нынешних импотентных европейских уродов – но их великих предков». Европе как музею и развалинам – да! Живой, развивающейся, противоречивой Европе – нет! Полюбим, если умрет.

Лютая злоба по отношению к свободе и любым попыткам решать сложные проблемы мирно. В списке обвинений против «разбитого поколения» - пацифизм, и в частности, прекращение вьетнамской войны. «Долой патриотизм (война во Вьетнаме надоела)», - с возмущением цитирует битников Веллер.

Лютая ненависть по отношению к свободе и многообразию жизни: «Ничего не делать: буддизм!» - Это еще одно обвинение в адрес битников и хиппи. Тут писатель Веллер прав. Многие битники ездили познавать буддизм в Японию, страну известную своим «ничегонеделанием». А один хиппи, будучи полным бездельником, после нескольких лет безделья в США поехал учиться безделью в Индию у местных дзен-буддистов и индуистов. Это был сын не зарегистрированных в браке студентов-эмигрантов: сирийца и немки. Звали его Стив Джобс.

Все, что связано с правами человека, вызывает у писателя Веллера крайнее раздражение. Точнее, не так: права человека должен иметь сам писатель Веллер и те, на кого он лично укажет пальцем. Все остальные, все эти гомосексуалисты, женщины и всякие неправильные народы и расы, у которых IQ ниже положенного (Веллер приводит специальную расовую таблицу, можно смотреть и пользоваться) не должны вообще вякать, - спасибо вообще жить позволяют.

Да, и еще сексуальная революция писателя Веллера очень бесит. «Брак уже вообще необязателен», - кипятится писатель Веллер, - «Мы живем, кто с кем хочет и пока хочет – именно это нравственно». По мере того, как писатель Веллер излагает свои претензии к Европе, его собственные представления о должном устройстве мира постепенно приобретают отчетливые очертания и предстают как некая смесь Домостроя с гитлеровским рейхом.

Идея справедливости ненавистна писателю Веллеру не меньше, чем идея свободы. Мимоходом досталось даже вполне безобидной Франкфуртской школе, сборищу разношерстных романтиков-гуманистов, идеи которых были смесью фрейдизма, марксизма и гегельянства. Веллер не первый и не единственный, кто невзлюбил всех этих Фроммов и Адорно. Его идейные предшественники закрыли Институт социальных исследований, в котором гнездилась Франкфуртская школа сразу, как пришли к власти, аккурат в 1933 году.

Лютая ненависть к гуманизму: «Инстинкт самосохранения отказал Европе, когда отменили смертную казнь даже для самых страшных убийц – жизни убийцам заранее гарантированы, что бы они ни творили», - восклицает Веллер. Тут же на память приходит вереница депутатов во главе с Матвиенко, которые  страстно убеждали ввести смертную казнь для террористов-смертников. Ладно, матвиенки, у них работа такая. Но как назвать писателя, языковое чувство которого не страдает от того, что в одной фразе стоят рядом слова «смертная казнь» и «смертник», то есть, человек, добровольно выбравший смерть.

Впрочем, в отношении террористов писатель Веллер имеет еще что сказать: «Надо уничтожать в ответ всех партнеров, друзей, родных и близких террористов, что всегда – всегда в истории! – гарантировало нужный результат». Тут писатель Веллер не вполне прав: именно такую в точности тактику «уничтожения всех друзей, родных и близких» советских партизан (террористов в глазах немцев) использовали гитлеровцы в период Великой Отечественной. Нужного результата не получили.

Писатель Веллер не случайно возмущен тем, что в состав европейских ценностей входит отрицание ксенофобии. Поскольку именно ксенофобией проникнута каждая строчка писаний самого Веллера: «Чужой – это стрессовый фактор, он напрягает: надо быть настороже, чтоб никто никого не обидел, не заступил красную черту».

Мне могут возразить, что писатель Веллер с тем же неистовством критикует и наши собственные российские нравы, в том числе и во власти. Это правда. Писателю Веллеру практически все равно, куда изливать желчь. Но если его критика власти повисает в воздухе, то манифест о «сгнившем мозге Европы» и ее «неминуемой гибели» вполне может быть востребован в риторике зомбирования популяции российскими СМИ. Кстати, идейный предтеча писателя Веллера, философ Шпенглер, несмотря на то, что сам призывал национал-социалистическую революцию, не стал сотрудничать с гитлеровцами, когда они пришли к власти. Поскольку Шпенглер, как и Веллер, обладал дурным характером.

Писатель Гришковец, опубликовавший 4 сентября в «Российской газете» большую, почти на полосу, статью «Умом Европу не понять», проникнут примерно теми же настроениями, что и писатель Веллер. Но если писатель Веллер подводит под гибель Европы глубокий культурологический фундамент, с помощью которого объясняет, почему у «Европы сгнил мозг» и как именно он гнил, то писатель Гришковец, будучи человеком, мягко говоря, простодушным, просто объявляет всех европейцев дураками, лицемерами и сволочами.

Причем, именно что всех поголовно, все более чем полмиллиарда человек, без единого исключения. Вот цитата: «Ангела Меркель заявила, что современное немецкое общество и Европа готовы к трудностям… Это ложь и чушь собачья! Ни один немец, датчанин или голландец, никто из исконных европейцев не хочет тех людей, которые плывут, ползут, лезут сейчас в Европу. Никто не желает их видеть соседями и согражданами. И я уверен, что многие французы, итальянцы и немцы, изображая сострадание и горестно покачивая головой по поводу информации об очередных утонувших, задохнувшихся, погибших в пути мигрантов про себя радуются и говорят так же глубоко про себя, что-нибудь вроде: «А вот нечего! Пусть другим неповадно будет!».

Как часто бывает, в попытке приписать другим людям подлые мысли и поступки, делающий это демонстрирует собственную подлость, поскольку судит по себе. Писатель Гришковец просто озвучил собственные ощущения от трагедии в Средиземном море. Возможно, что в Европе есть люди, думающие так же. Наверняка есть. Ни секунды не сомневаюсь, что среди европейцев, с которыми общается писатель Гришковец, такие вполне могут быть в большинстве. Поскольку обычно мы выбираем собеседников по себе.

Депутаты, принимавшие закон подлецов, в принципе были не в состоянии представить, что нормальный человек может хотеть усыновить ребенка с болезнью Дауна. Такой депутат смотрит в зеркало и спрашивает себя: вот я бы мог взять в свой пятиэтажный особняк нечто мычащее и ни к чему не пригодное? И вот это потом любить?! Нет, и еще раз нет. Значит, те американцы и немцы, которые этого добиваются, лицемерят, а сами хотят чего-нибудь гадкого: продать на органы, удовлетворять свои садистские наклонности, а может еще такое, что мне и в голову не придет.

Депутат Соловьев и его коллеги, ратующие за закон, по которому в однокомнатной квартире не может быть больше одной кошки, а в двухкомнатной больше двух, просто не в состоянии понять, что есть люди, у которых сердце разрывается при виде брошенного щенка или котенка. Абсолютное большинство нашей «элиты» в принципе не понимает суть европейского гуманизма, который, вначале распространяясь лишь на взрослых белых состоятельных мужчин, затем, подобно расширяющейся Вселенной, охватывал все новые объекты: женщин, детей, инородцев, а сейчас распространяет свое попечительство и на животных.

Язычники, столкнувшиеся с первыми христианами, воспринимали их как людей глупых и нелепых с их идеями всеобщей любви, милосердия и всепрощения. Европа со всем ее нынешним великолепием и комфортом стоит на фундаменте тех монастырей, куда принимали прокаженных, на тех ценностях любви к ближнему, без различий эллина от иудея, которые позволяли христианским проповедникам целовать язвы больных бубонной чумой.

Для гришковцов Европа - это хорошие дороги, удобные дома и шмотки, и кафе, где дешево, вкусно кормят и хорошо обслуживают. Гришковцу хочется, чтобы, приехав в Париж и зайдя в кафе, он, Гришковец, видел вокруг себя только улыбчивые лица европейцев. А хмурые смуглые лица арабов он видеть не хочет. При этом сам Гришковец считает, что эти европейские улыбки лицемерны, а также признает, что мы, то есть россияне, - люди, к улыбкам не склонные.

В этой связи совершенно непонятно, почему европейцы должны принимать с распростертыми объятьями неулыбчивого Гришковца, который, кстати, поддерживает кражу Крыма, то есть разрушение того самого европейского порядка, который есть важнейшая часть Европы, и отвергать беженцев из Сирии. Потому, что Гришковец больше похож на европейца и не справляет нужду на улице? Возможно, что лично писатель Гришковец так не поступает, но репутация наших с писателем Гришковцом соотечественников такова, что в гостиницы, где живет много русских, европейцы стараются не заселяться, а жилье в кварталах с компактным проживанием наших соотечественников стоит немного дешевле.

Нынешний европейский кризис стал серьезным испытанием не только для европейцев, но и для наших властителей умов. Вот что пишет Антон Носик, один из самых популярных блогеров России, чья аудитория не уступает по численности  некоторым общероссийским газетам и радиостанциям. Колонка называется: «Почему Европа должна закрыть двери перед беженцами из Сирии:«Мне кажется, что если отдельным мусульманам не нравится Исламское государство, то пусть для разнообразия окажут ему отпор по месту жительства в Сирии, Ираке, Ливане, Йемене или откуда они  там прибежали». Конец цитаты.

Любопытно, что точно такое же требование недавно высказал в программе Шевченко «Точка» Константин Крылов. Удивительно, как одинаковые идеи приходят в головы русскому националисту-антисемиту и члену общественного совета Российского еврейского конгресса.

Мне всегда казалось, что одна из самых позорных страниц Западной цивилизации - это та анти-иммиграционная политика, которая была в ряде стран по отношению к еврейским беженцам, которые пытались спастись от газовых печей Германии. Наиболее известным примером такой подлости была судьба парохода «Сент-Луис», который вышел 13 мая 1939 из Гамбурга на Кубу, имея на борту 930 евреев. Их не приняли ни на Кубе, ни в США. Вернули в Европу, где далеко не всем удалось пережить Холокост и войну. Пытаюсь представить тот ад, который творился в их душах, когда «Сент-Луис» повернул в сторону того континента, где им грозила смерть. Пытаюсь представить, и не могу: сознание ставит спасительный барьер воображению.

Возможно, кто-либо из тех нравственных идиотов в США, кто тогда, 76 назад, отправлял эту тысячу евреев на почти что верную погибель, тоже, как сегодня Носик и Крылов, сопровождали свою подлость рассуждениями, мол, если отдельным гражданам Германии не нравится Гитлер, пусть они для разнообразия дадут ему отпор по месту жительства в Гамбурге или Мюнхене, или откуда они там приплыли…

У каждого из нас есть в голове некоторая «таблица национальных предпочтений», своего рода индивидуальная «шкала Богардуса». Кто-то не хотел бы жить по соседству с семьей сомалийцев, кто-то имеет предубеждения против чеченцев, а кто-то не придет в восторг, если дочь выйдет замуж за  выходца из Кении. Растет число тех, кто предпочитает держаться подальше от русских. Всячески высмеиваемая в России политкорректность требует эту «внутреннюю шкалу Богардуса» держать при себе и не демонстрировать напоказ, как не принято трясти в обществе срамными частями тела. К сожалению, события в Европе почему-то побудили многих наших соотечественников выставить эти срамные части своих душ на всеобщее обозрение.

Европа прошла через многие испытания. Вся ее история - это череда ответов на вызовы современности. Были столетия, когда весь континент был в огне. В прошлом веке в Европе хозяйничали два людоеда, каждый из которых стремился уничтожить Европу как культурную идентичность. Людоеды и их режимы канули в Лету, а Европа жива. Справится и с этим вызовом, несмотря на искреннюю радость одних и лицемерные причитания других своих могильщиков.

Игорь Яковенко

Мне, однако, кажется, что мнение российских публицистов никак не повлияет на состояние умов в Европе - как вообще, так и по частной проблеме миграции мусульман в страны Европы. И уж точно там - в Европе - не будут считать, что такой проблемы вовсе нету.  Это, пожалуй, в России нет проблемы с мусульманским нашествием в Европу. А в Европе нет проблемы с мнениями россиян по европейским вопросам - просто не интересуются.

Поздравление от орлуши с еврейским Новым Годом

Оригинал взят у mr_k_bx в поздравление от орлуши
яблоки и мёд!
орлуша 13.09.2015
Проснитесь вы, спящие! Пробудитесь от сна! Трубите в шофар!

Това… рищ, верь, взойдёт она,
Звезда, и протрубят шофары,
И за два дня Рош ха Шана
Заменит новым годом старый,

В свой день рождения Адам
Напомнит нам, что все мы, люди,
К запретным некогда плодам
Без страха прикасаться будем.

Вновь яблоко в моей руке,
Кусочек хлеба, плошка мёда,
Забыв о боли и тоске,
Отмечу я начало года.

Привычный отмечать иной,
Свой Новый год, под властью снега,
Собой довольный, я, как Ной,
Шагну на Арарат с ковчега,

Стряхнув с ботинок старых пыль,
Я буду петь и веселиться,
И Ханну, Сару и Рахиль
Поздравлю с тем, что род продлится,

Я выпью, вставши в хоровод,
Вино, а не пустую воду
Ведь в этот день под Новый год
Иосиф вышел на свободу,

Несись, не зная берегов,
Поэта песня удалая,
В ней избавленья от врагов
Всем, кого знаю, пожелаю.

Друзьями будет полон дом
Два дня мой праздник будет длиться,
И страха нет перед Судом,
Пускай Аман суда боится!

Пусть те, кто хочет убивать,
Без мёда жрут сырое тесто,
Бесплодной будет их кровать,
И в Книге Жизни им — не место.

Пускай наш стол сегодня пуст,
Наденем праздничные платья,
И пусть под наших яблок хруст
Враги нам в злобе шлют проклятья.

Пускай, не каждый в это верит,
Египет вспрянет ото сна,
Мы на осколках их империй
Отпразднуем Рош ха-Шана!

P.S. Всех с наступающим! Сегодня в «Шагале» состоится русско-еврейское (остальные — тоже велкам) застолье со стихами по случаю наступления нового 5776 года.
Всех люблю, шана това, Орлуша
                 

Дмитрий Быков: "Через четыре года..."

Оригинал взят у smoliarm в Дмитрий Быков: "Через четыре года..."

На землю капли падали.
Сквозь дождь белел с трудом,
Щетинясь баррикадами,
Московский белый дом.
Сейчас, конечно, совестно,
Но двадцать лет назад
Мы думали, что вскорости
Здесь будет город-сад.

Мы думали тогда ведь,
Наивные шуты,
Что если нас не давят,
То мы уже круты,
Нам выдана свобода,
Совок не воскресят –
    Через четыре года
    Здесь будет город-сад.

Collapse )

JE SUIS KOBZON в "Нашей Канаде"

Nasha Canada
Газета · Нравится 11 793 пользователям
· 30 августа в 21:11 · отредактировано ·

В Кремлевском Дворце состоялся концерт звезд российской эстрады под девизом "Мы все - Кобзон, мы все хотим лечиться!".

И в румяном яблочке
червячочек тОчится!
До чего же, до чего
нам лечиться хочется!!!




Дмитрий Быков о Станиславе Леме: Лем, конечно, писатель XXI века, в расчёте на который он и работал

Отсюда: http://echo.msk.ru/programs/odin/1610806-echo/    28 августа 2015, 00:05

Д. Быков
А теперь в программе «Один», как и всегда в её последней четверти, что-то вроде лекции. Был обещан Лем. Я понимаю прекрасно, что по моим интеллектуальным способностям (да и по вашим тоже) Лем — всё-таки пока ещё вершина недосягаемая.

Лем, конечно, писатель XXI века, в расчёте на который он и работал. Но корни его, безусловно, в XX веке, и мы в меру своих сил можем попытаться эти корни понять. Конечно, главное в Леме — это то, что он появился как результат Второй мировой войны. И не только как результат пережитой им личной катастрофы, когда мальчик из любящей и весьма состоятельной семьи пережил спасение по поддельным документам, гибель почти всех родственников, ужас фактически уничтоженной Польши, пережил всё это во Львове. Строго говоря, во Львове прошло его безоблачное детство. А что потом произошло со Львовом впоследствии, вы знаете: Львов оказался советским. Но в это время Лема там уже не было. И большая часть его дальнейшей жизни прошла в Кракове.

Лем оставил замечательные воспоминания о своём львовском счастье. Когда началась война, ему был 21 год, и он успел сформироваться как книжник с необычайно высоким IQ. Он никогда не избавился от шока, который ему случилось пережить во время Второй мировой. И все его попытки написать новую литературу, другую литературу, написать другое, альтернативное человечество, выдумать другую форму эволюции, как в «Формуле Лимфатера», конечно, с негодными средствами, — всё это попытки убежать от той истории, которая есть.

Он вспоминал в своей немецкой автобиографии «Моя жизнь» о своём детстве и говорил, что уже тогда он выдумал всю философию «Высокого замка», игру в «Высокий замок», игру в другую жизнь, в другую документацию, в другую антропологию — выдумал себя другого. Это была такая форма защиты. Но, безусловно, верно и то, что вся его последующая жизнь была попыткой отказаться от человеческого. Действительно, Лем — писатель зачеловеческий.

Удивительно здесь другое. Удивительно, что назвать его безэмоциональным язык бы, конечно, не повернулся. В этом смысле все попытки назвать его «Борхесом от фантастики», на мой взгляд, гроша не стоят, потому что главная эмоция у него с Борхесом абсолютно разная. Борхес — это всё-таки, как это ни странно, писатель радости. И на его фоне даже Честертон, о котором он замечательно говорил: «Честертон вовсе не фанатик, а невротик», — даже Честертон трагичен и несчастен. А Борхес испытывает счастье, копаясь в своих книгах. А когда он слеп, кажется, что он счастлив оттого, что ему больше не видеть всей этой дряни, что он погружен в абсолютно герметичный мир. Идеал мира по Борхесу — это Вавилонская библиотека.

А что касается Лема, то основная эмоция Лема — это та тоска, тот страх, которым пронизано, например, «Расследование», поведение главного героя и все эмоции главного героя в этом романе; это трагическая, тоскливая, недоумённая душа Криса в «Солярисе»; это интонация скорби — скепсиса, но и скорби, — которая пронизывает позднего Лема, начиная с «Гласа Божьего».

Главная интенция Лема — это тоска и неустроенность; очень неспокойный, очень неприятный, очень неправильный мир. И не понятно, можно ли его спасти. Скорее всего, нельзя. Надо придумать ему альтернативу. Отсюда — постоянное желание нащупать какой-то внеморальный, внечеловеческий костяк мира. Отсюда — уверенность в непознаваемость мира и в невозможность контакта, которая, вероятно, ярче всего выражена в «Фиаско». Я бы сказал, что итоговый, последний роман Лема не просто так называется «Фиаско». Это та оценка, которую он выставил человечеству в целом.

У него есть прохладный академический юмор: «Звёздные дневники», «Сказки роботов», «Кибериада». Ведь это он придумал альтруизин, это замечательное вещество, которое позволяет окружающим испытать те же чувства, в том числе и физические, которые сейчас ощущают люди рядом с ними (и поэтому огромная толпа собирается возле дома новобрачных в первую брачную ночь). Вообще Лем выдумывает всегда такие довольно забавные пародии на христианскую мораль. Альтруизин: невозможно иначе заставить человека понять другого, кроме как заставив его физиологически пережить то же, что это другой переживает.

Но даже юмор Лема — это, в общем, юмор отчаяния. По большому счёту всё, что он написал — это разные попытки придумать что-то вне человека, как раз как-то выйти за человека. И может быть, именно поэтому одной из самых отчаянных попыток была идея, о которой меня здесь, кстати, спрашивали в отдельном письме, — идея бетризации, которая так вдохновляет человечество в «Возвращении со звёзд». Помните, вернулся нормальный человек, а человечество живёт тихо, мирно, все добрые, потому что всем им сделана бетризация — подавления всех элементов агрессии. И всё, на этом закончилось развитие. И в результате, когда герой встречает женщину, которая ему понравилось, она не одна, но её спутнике даже не может её защитить. У него даже не возникает собственнического инстинкта. Ну, увели — и ладно. Забрали — и пожалуйста. К тому же этот всё равно здоровее.

Вот то, что будет с человечеством без агрессии, Лем понимал прекрасно. У него, кроме того, была замечательная пародийная антиутопия «Мир на Земле» — помните, о том, как всё оружие выделилось на Луну и там продолжало между собой воевать. И оно породило эту смертельную убийственную пыль, которая, попав на Землю, опять продолжала воевать, потому что человечество не может выделить из себя своё зло. Такая тоже вечная фантазия на тему доктора Джекила и мистера Хайда.

Главное для Лема — это, конечно, страшный, непознаваемый мир, окружающий нас, и иллюзорность наших попыток, этических попыток прежде всего, иллюзорность навязать миру тот или иной закон: христианский, этический, эстетический, какой угодно. Мир не принимает человека, мир отторгает его на всех этапах.

Более того, «Маска» — по-моему, самое удачное из малой прозы Лема — замечательно ставит вопрос о том, может ли программа сама перепрограммировать себя. И получается, что не может. Человек не может стать результатом собственного воздействия, потому что, даже если он попытается убежать от предназначения, это предназначение всегда его настигнет. Лем неоднократно признавался, что больше всего в жизни его занимает соотношение случайности и закономерности. И, в общем, он приходит к выводу (нигде внятно не прописанному, но чувствуется, слышится у него этот вывод), что всё-таки закономерность сильнее, что всё-таки мир организован по неким законам. Другое дело, что эти законы принципиально человеком не познаваемы, потому что — вот здесь внимание! — эти законы принципиально бесчеловечны.Что же делает человек в мире, по концепции Лема? Он строит для себя такую спасительную камеру — отчасти тюремную, отчасти космическую, исследовательскую, — которая называется «культурой». Вот культура — это попытка продышать какую-то лакуну, какой-то тёплый воздушный пузырь в этом тотально ледяном и тотально нерациональном мире. Человек вообще в принципе, по Лему, алогичен.

И надо сказать, что одно из самых сильных и страшных объяснений лемовской философии содержится в «Гласе Божьем». Я просто прочту этот кусок, который когда-то меня потряс. Вот все говорят, что безэмоциональный Лем, холодный Лем. Посмотрите, какой страшный Лем на самом деле:

«Его схватили на улице вместе с другими случайными прохожими; — это воспоминания Раппопорта, одного из участников проекта, — их расстреливали группами во дворе недавно разбомблённой тюрьмы, одно крыло которой ещё горело. Раппопорт описывал подробности этой операции очень спокойно. Столпившись у стены, которая грела им спины, как громадная печь, они не видели самой экзекуции — место казни загораживала полуразрушенная стена;

Раппопорту запомнился молодой человек, который, подбежав к немецкому жандарму, начал кричать, что он не еврей, — но кричал он это по-еврейски (на идиш), видимо, не зная немецкого языка. Раппопорт ощутил сумасшедший комизм ситуации; и тут всего важнее для него стало сберечь до конца ясность сознания — ту самую, что позволяла ему смотреть на эту сцену с интеллектуальной дистанции, — вообще главное, что есть для Лема в мире — это интеллектуальная дистанция. — Однако для этого необходимо было — деловито и неторопливо объяснял он мне, как человеку „с той стороны“, найти какую-то ценность вовне, какую-то опору для ума; а так как никакой опоры у него не было, он решил уверовать в перевоплощение, хотя бы на пятнадцать-двадцать минут — этого ему бы хватило. Но уверовать отвлечённо, абстрактно не получалось никак, и тогда он выбрал среди офицеров, стоявших поодаль от места казни, одного, который выделялся своим обликом.

Это был бог войны — молодой, статный, высокий; серебряное шитьё его мундира словно бы поседело или подёрнулось пеплом от жара. Он был в полном боевом снаряжении. Экзекуция шла уже давно, с самого утра, пламя успело подобраться к ранее расстрелянным, которые лежали в углу двора, и оттуда разило жарким смрадом горящих тел. Впрочем — и об этом не забыл Раппопорт, — сладковатый трупный запах он уловил лишь после того, как увидел платок в руке офицера. Он внушил себе, что в тот миг, когда его, Раппопорта, расстреляют, он перевоплотится в этого немца.

Он прекрасно сознавал, что это совершенный вздор. Но это как-то ему не мешало, — напротив, чем дольше и чем более жадно всматривался он в своего избранника, тем упорнее цеплялось его сознание за нелепую мысль; тот человек словно бы возвращал ему надежду, нёс ему помощь.

Хоть он и обращался к нам, мы не были для него людьми. Пусть даже мы в принципе понимаем человеческую речь, но людьми не являемся — он знал это твёрдо. И он ничего не смог бы нам объяснить, даже если бы очень того захотел».

Это гениальная метафора мира. Мир относится к людям (бога в лемовском мире нет), как этот немецкий офицер. Он прекрасен, он совершенен, и мир совершенен (посмотрите, какие пейзажи), но он не может говорить с человеком, — человек его не поймёт, у него принципиально другая этическая система. Это очень страшное прозрение. И мы надеемся после смерти перейти в этот мир, стать его частью. Это, конечно, наблюдение гениальное. И только во время такой войны можно вообразить себе этот принципиально расчеловеченный мир, когда увидеть квинтян, условно говоря, как в «Фиаско», можно только в момент гибели, в момент катастрофы. И Лем, наверное, допускает — но допускает, как Лагерквист в своей трилогии «Трудный миг», — что в момент смерти мы всё поймём, мы увидим наконец себя со стороны, вне плена наших предрассудков, но поделиться этим ни с кем уже не успеем.

Мне больше всего нравится из Лема «Расследование» (странным образом не «Солярис», а именно «Śledztwo»), потому что это вещь, во-первых, самая страшная. Я бегло напомню её сюжет. Это детектив без развязки. В Англии дело происходит, в конце 50-х годов. Там в моргах неожиданно начинают двигаться трупы. Может быть, они не двигаются, а их кто-то перекладывает. Два обстоятельства сопутствуют этим явлениям: во-первых, всегда туман; во-вторых, всегда рядом с моргом обнаруживается какое-нибудь маленькое животное, щенок или котёнок. Вот такой абсолютно иррациональный, расчеловеченный сюжет.

Тут что важно? Важно, что Лем в принципе очень точно проник в природу жанра: чем дальше семантически между собой разнесены приметы кошмара, тем это страшнее. Когда на месте преступления находят пистолет — это не страшно. А вот когда на месте преступления находят плюшевого зайца — это страшно. И когда фигуры двигаются, одновременно возникает туман и одновременно маленький котёнок рядом — это очень страшно. И, кроме того, виновником произошедшего объявляется человек, который всего лишь вывел эти статистические закономерности, потому что для нас всегда в происходящем виновен тот, кто это происходящее первым познал.

«Расследование» представляется мне очень глубоким и умным, потому что это первый роман Лема, где доказана, где выведена в центр повествования принципиальная непознаваемость мира. Лем был уверен в том, что литература будет существовать не всегда. Он был уверен в том, что искусство конечно. Поэтому он и сам всё больше отходил от искусства (которое, кстати, удавалось ему блестяще) и всё больше переходил к публицистике.

Меня тут спрашивают, что я думаю о «Сумме технологий». «Сумма технологий» во всяком случае очень точно предсказала одну вещь — то, что человек развивается в сторону сращения с машиной. Машина эволюционирует, как мы знаем из «Мира на Земле», да и вообще из прочих его текстов. Они эволюционируют в сторону миниатюризации, а человек эволюционирует ко всё большему с ними сращению. Конечно, будет механическая или направленная, или автоэволюция. Это замечательная лемовская идея.

Вообще Лем, конечно, очень укоренён… И само название «Сумма технологий» — понятно, что оно восходит к Фоме Аквинскому и к «Сумме теологии». Кстати, это не единственный текст, который так назывался, их было много. Лем восходит, разумеется, к той религиозной католической прозе, к тем латинским трактатам, в которых пытаются заняться рациональным богопознанием, познать Бога. Лем так же упорно, так же рационально доказывает непознаваемость Бога, его отсутствие. Или точнее: «Это ведь для нас всё равно — есть он или нет. Это неважно, потому что мы всё равно не можем его познать».

Человек не может вырваться за пределы своего Я, маска мешает ему. Почему маска? Потому что мы всегда — та программа, которая обречена видеть и понимать только то, что она может. Она не может стать больше и шире. Человек недостаточен. Чувство острой недостаточности человека пронизывает всё, что Лем написал. И поэтому за его рациональными, почти трактатными сочинениями слышится такая горячая тоска, такая зубоскрежещущая печаль.

Но почему резко выделяется из всей этой сферы «Солярис»? Вот это мне кажется очень важным. Конечно, как мне представляется, в версии Андрея Тарковского, изобразительно прекрасной и даже целительной, роман несколько олобовел. Понимаете, там есть опять-таки ненавистная Лему попытка свести проблематику романа к христианской морали, а ведь «Солярис» не про то. «Солярис» весь в его последней фразе: «Я верил, что ещё не прошло время жестоких чудес».

По Лему, мир — жестокое чудо. Ведь и немецкий офицер у него прекрасен, сказочно красив. Просто он жесток, но он жесток потому, что ему человеческое в принципе не понятно, ему не понятны страдания этих жалких евреев, которые трясутся за свою жизнь, которые вообще непонятно кто для него. Есть абсолютная прекрасность, абсолютное чудо.

Кстати говоря, мы же не знаем, почему Солярис — этот бесконечно прекрасный и страшный океан слизи с его удивительными, безумно прекрасными формами, с его загадочными симметриадами, островами, с его кружевной пеной, — мы же не знаем, зачем Солярис подбрасывает эти копии, эти клоны людям на станции. Есть версия (и этой версии придерживается Тарковский, ему это надо), что это больная совесть мира, что он подбрасывает им тех, перед кем они виноваты. Но на самом деле он просто подбрасывает им тех, кого они любят. А именно перед теми, кого мы любим — перед ребёнком Бертона, перед Хари Криса — они больше всего и виноваты.

Кстати, в «Солярисе» тоже есть очень много страшных недоговорённостей. Я, например, до сих пор не знаю, каким образом Сарториус уничтожал эти фантомы с помощью соломенной шляпки. Помните, Agonia perpetua? Что он делал? Продлённая агония с помощью соломенной шляпы, этот жёлтый круг соломенной шляпы, который появляется в эпизоде. Лем — мастер таких гениальных и страшных недосказанностей. (Во что превратились вставные зубы Ондатра?)

Но при всём при этом Лем в «Солярисе» как раз довольно внятен. Это такая довольно понятная аллегория. Мир демонстрирует нам жестокие чудеса. Он и сам есть жестокое чудо. Жестокость заключается в том, что он принципиально неэтичен, и всякая этика, всякая попытка отыскать закономерности смешна. Но надо уметь наслаждаться, надо уметь любить то, что нам он даёт, — любить эти его пейзажи прекрасные и непостижимые. Потому что какая-нибудь речка, текущая по земле, если посмотреть на неё сторонним взглядом, она так же таинственна, глубока и непостижима, как и Солярис.

Мы живём в Солярисе, и Солярис нам подбрасывает эти творческие галлюцинации, в сущности стимулирует наше творчество. И мы не знаем, зачем он это делает: то ли он будит таким образом нашу совесть, то ли он пытается нам сделать приятное. Ведь Солярис подбросил Хари Крису именно для того, чтобы ему было хорошо, чтобы ему было с кем спать, в конце концов. Он же не знает, зачем это. Может быть, это вообще гигантский безумный ребёнок, который так играет с людьми. Безусловно, «Солярис» с его ощущением прекрасного — да, страшного, но всё-таки гармонического чуда — у Лема довольно резко выделяется, потому что в остальном Лем всё время настаивает на принципиальной непознаваемости мира.

Отдельно, наверное, следовало бы сказать о «Рукописи, найденной в ванной», которая представляется мне таким кафкианским абсурдом, очень похожим по интонации, конечно, на «Понедельник начинается в субботу», на «Сказку о Тройке» и в особенности на «институтскую» часть «Улитки на склоне». Но вот что удивительно. Когда Лем описывает абсурд и безумие, он не так убедителен. Главная трагедия Лема — это трагедия рационального сознания перед прекрасной замкнутой непостижимостью мира. А шутки его — как раз это шутки довольно умственные, довольно головные, холодные.

И, конечно, всегда вспоминается мне фолкнеровская мысль: глупость человечества не просто выстоит, а она победит, она бессмертна. Помните «Дознание пилота Пиркса», когда Пирксу надо было любой ценой вычленить человека среди киборгов? И он его вычленил. Не потому, что поведение киборга было рациональное, не потому, что киборг не обладал фантазией (они и воображением могут обладать). Победила слабость, непоследовательность. Пиркс повёл себя непоследовательно, он отдал неправильную команду — и на этом, собственно, прокололся герой.

И поэтому мрачно-оптимистический вывод Лема заключается в том, что если и есть на свете что-то человеческое и что-то бессмертное, то это слабость, глупость и непоследовательность. Если вдуматься, то этот вывод тоже очень оптимистический. Вот меня тут спрашивают: «А как жить в мире, где главной гордостью считают Путина?» А вот так и жить — гордиться.

Вернёмся через неделю. Пока!